В. Карп. ПСАРНЯ.

Радиопьеса.

 Действующие лица:

Он.

Стюардесса.

 Шум разогрева авиационных двигателей.

Стюардесса: Командир корабля и экипаж приветствуют вас на борту самолета «Боинг — 707» украинской компании «Аэросвит», следующего по маршруту «Одесса — Тель-Авив». Наш полет будет проходить…

Он: Вот и все. Прощай немытая… Уркаина… Прощай гопак, бандуры и бардак… Кажется все позади. Самому не верится. Я ведь до последней секунды не верил, что удастся выскочить. Даже когда прошел контроль… На два часа задержали вылет… Так все близко, знакомо… Хамство, жлобство, промерзший зал… Таможенник, тот просто ошалел – совок летит за бугор со ста баксами в кармане и пятью парами трусов…

Стюардесса:  Что будете пить?

Он: А что дают?

Стюардесса: Коньяк, водка, вино, фанта, кола…

Он: Водки, пожалуйста.

А земли за иллюминатором не видать. Облака. Серые, как тюремный бетон. Хотя, какая земля – мы ведь над морем летим.

Девушка, а курить у вас здесь категорически?..

Стюардесса: Наш самолет для некурящих.

Он: Зато для пьющих.

Четыре часа полета. Уши опухнут. Ладно, вздремну… Ночь в общем вагоне. Сука проводница матрасы поотбирала у тех, кто не взял ее сраное белье… Всю ночь в холодном вагоне, на голой полке…  Потом промерзший вокзал…  дурацкий контроль… Украинская национальная валюта – сало, больше одного килограмма вывозить за незалежну территорию возбраняется…

….Кажется, я уже сплю…

… Промерзший аэропорт. Иней на стеклах. Мне холодно…

… Я – пес… И мне холодно…

… Я лежу на железном полу. Остро пахнет блевотиной и бензином. В машине нас шестеро. Я, Хозяин, и шестеро оперативников. Машина останавливается. Кто-то говорит: «Эти суки отлавливают собак, свежуют и продают на рынке за баранину». Кто-то другой спрашивает меня: «Хочешь на шашлык?» Все смеются. Я служебный пес. Это моя группа и мой Хозяин, поэтому я тоже скалюсь, хотя мне совсем не смешно. Мне противно.

Потом кто-то говорит: «Будем брать!». Мы выскакиваем из машины и через захламленный двор, остро воняющий мусоркой, бежим к подъезду. Кто-то кричит. Кого-то бьют. Потом все уходят. «Охраняй!» Я сажусь на землю возле железных ящиков с мясом. Собачатиной.

Меня подташнивает. Но я сижу. Охраняю. Ветер гонит пыль. Никого…

… – Вы нас обманули, — кричала она. – Вы…

Пена на губах…

- отдайте наши деньги…

…Деньги…деньги, деньги, деньги!!!

Меня подташнивает…

…Из темных углов, теней и паморока выползают псы. Дворняги. Одичавшие волки города. «Уйди» — говорят мне. Вожак говорит: «Отдай мясо». Нельзя. Вы что не понимаете. Это же собачье мясо.

- Какая разница. Все подохнем — кто под колесами, кто от голода. Околеем. Но это будет когда-то. А сейчас мы будем жрать.

Запах мокрой псины. Желтый ненавидящий взгляд пегой сучки с перебитой лапой.

- Нет. Это собачье мясо.

Стая кинулась сразу – десятком ощерившихся пастей. Я слабо отбиваюсь. Меня рвут на куски.

Слюна.

Кровь.

Визг.

- Это собачье мясо!

Теплой волной по ноге моча.

Запах сошел с ума и мечется в сознании, как в парфюмерном магазине для сумасшедших.

Все.

                   Темнота.

Красного цвета.

А еще говорят, что собаки дальтоники…

Потом боль. Она пульсирует во мне, как злое живое существо. Кусает полчищем разъяренных блох.

Мне холодно…

Стюардесса: С вами все в порядке?

Он: Да, да, благодарю. Немного знобит…

… Мне холодно. Я мелко, противно дрожу. Все тело стянуто белыми повязками в красных пятнах.

…Собаки – дальтоники?!!

…Возле меня на корточках Хозяин. Он гладит меня, и от боли и благодарности я тихонько поскуливаю. Что-то мешает. Какой-то посторонний запах. Запах скипидара. Я скашиваю глаза и вижу Надраенные Башмаки. Только Башмаки вместо человека. Поднять голову и посмотреть ему в  лицо, у меня нет сил. Поэтому он так и остается для меня Башмаками и голосом.

- Его надо усыпить!..

Его – это меня?

Ему возражает Хозяин.

- Он со мной семь лет. Он мне жизнь спас. Как же я могу такое допустить?

Мы действительно вместе семь лет. И жизнь я ему, пожалуй спас, когда этот хмырь в подъезде…

- Вы должны понять, что как служебно-розыскная собака, после всей этой истории, пес кончен. И начальство не позволит держать его на псарне из милости.

Люди часто поминают Бога и Начальство. Разницу я не очень улавливаю. Наверное, она есть и понятна людям. Но и Бог и Начальство решают наши судьбы, делают нас счастливыми или несчастными, их просят, молят, проклинают…

…Я бреду по заснеженной улице, затянутый в ледяной панцирь рубашки…

…Меня рвет…

…Я падаю в собственную блевотину и понимаю, что мне больше не подняться.

…Помолиться, что ли как люди?.. О, Господи! О, Начальство! Сделай так, чтобы я жил!

Башмаки отошли к решетке. Скрипнула дверь.

- Ты можешь забрать его домой.

Хозяин молчит. Курит свою вонючую сигарету и молчит.

- Куда я его заберу? В двухкомнатную квартиру? Нас там и так четверо…

Я думаю. Каждый день кто-то умирает. Но людей и собак меньше не становиться.  Умирают, умирают. И почему-то не вымрут. И поэтому так тесно. И люди толкают друг друга локтями. И наступают друг другу на ноги. И псы грызутся между собой. Видно всем не хватает места.  А ведь куда как проще – запретить любовь и зеркала… Это ведь они множат псов и людей.

Хозяин выходит из клетки. И я слышу, как ржаво щелкнул замок.

- Нет, жена не позволит взять собаку в квартиру. Хрен с ним! Усыпляйте!

Ближе к вечеру я опять увидел те же Башмаки, а потом склоненное надо мной белое лицо и что-то блестящее в руке. От блестящего исходил ужас.

Я не хочу! Не надо…

Во всем теле пульсирует боль…

но…

я …

не хочу…

Я рванулся… Из- под бинтов засочилась кровь… и вцепился зубами в руку держащую ужас… Башмаки взвизгнули и отскочили в сторону… Я вдруг увидел, что решетчатая дверь вольера распахнута и выскочил во двор. Узкий асфальтированный пятак, зажатый со всех сторон громадинами домов… В голове помутилось… Боль резко хлестанула по глазам…

… Я шел по лесу и никак не мог понять, где дорога. Я начинал замерзать.                 Обязательно надо выйти на дорогу. Куда я пойду, дальше я не задумывался. Мысли в голове путались. Я засыпал…

… Куда-то в предплечье ударила блестящая игла. Замутило. Ожгло болью. Я хотел и не мог вздохнуть…

Стюардесса: Я принесла вам плед.

Он: Что?

Стюардесса: Вы говорили, что вас знобит. Я принесла вам плед.

Он: Спасибо.

…Узкий двор. В голове мутится. Я вижу, как от псарни бегут ко мне Башмаки и еще двое. Я их знаю. Я знаю, будут бить. Но с другой стороны двора ко мне бежит Хозяин.

Все. Сил больше нет. Я падаю.

Я бы может, так и остался лежать посреди двора, но я вижу, как бежит ко мне Хозяин. И я ползу к нему. Топот у меня за спиной умолк. Значит, они за мной не гонятся. Хозяина испугались. Я ползу к нему. Он уже рядом. Я заскулил.

И он с размаху, с бега ударил меня сапогом по морде.

Мне больно, но я еще здесь. Сквозь слезы, высоко за решетчатым  окном я вижу белое лицо человека. И понимаю, что он, это я. Я проваливаюсь в темноту и мне сниться…

…Павильон студии. Яркие пятна прожекторов. Напряженные лица операторов. Человек сидящий возле меня очень волнуется.

- Я благодарен вашей телекомпании, предоставившей нам возможность сказать правду о забастовке. Мы не выдвигаем никаких экономических требований. У нас только одно требование – роспуск Верховной Рады, отставка Президента и новые выборы.

Он замолчал, печально и испуганно глядя в камеру.

- Мы поддерживаем забастовщиков, – это уже говорю я, — мы их поддерживаем, потому что, то, что происходит сегодня в нашей стране, это геноцид нашей политической верхушки по отношению к собственному народу.

Сразу же после интервью. Телефон взорвался.

Вы… Вы… Вы… Вы хотите спровоцировать гражданскую войну…

как вы смеете нашего Президента…

вас всех надо судить…

   Во, бля. Что же это за народ такой, что за чудная страна… пухнет от голода… вшивеет в нищете … синеет от холода… и самозабвенно лижет задницы начальства…

   Любого…

Лишь бы оно поманило мечтой о шаре…

Любой…

Социалистической… Капиталистической… хоть первобытнообщинной…

…Я сижу в своем кабинетике и тупо силюсь разобраться в  зарослях сценария очередного шоу. Без стука вваливается Толя Медведев.

- Есть материал на Терразини. (Терразини – это наш местный крутой, смесь партработника с уголовником). В это трудно поверить, но эти ребята оборзели настолько, что приватизируют городской театр по цене трехколесного велосипеда…

Мы сидим в аппаратной и смотрим материал…

…Игла. Белая блестящая игла…

…  Я заканчиваю монтаж. Последние кадры, последние слова.

- Мы часто говорим, коррупция, мафия, но никогда не называем имен. Знакомитесь – это они!

Материал даем в эфир сразу. Эфир – наша единственная защита. После драки кулаками не машут. Мы их засветили, и если с нами что-то произойдет, они сами на себя вроде как пальцем указали. Как говориться, поздно Вася пить боржом – почка отвалилась. На этом весь расчет.

Материал в эфире. В аппаратной вся съемочная группа. Лица застыли от напряжения. Но страха в глазах нет. Это команда. На них можно положиться. Не сдадут.

Телефонный звонок.

- Ну, вы ребята даете… Я восхищаюсь вашим мужеством… аплодирую…

Хрен с тобой, с твоими аплодисментами, лучше бы на забастовку вышел.

Водка вонючим потоком течет по горлу, расслабляя, разжижая мозги. На сегодня все…

Я сплю…

        Мне снится…

…Я иду вдоль бесконечного бетонного забора.  Далекий фонарь на углу – метрах в ста, ста пятидесяти. Под ногами чавкает грязь.

Мне снится.

- Оставьте парня в покое!

Сержант медленно поворачивается и оценивающе смотрит на меня. Дубинка в его руке подрагивает. Рука медленно поднимается.

Это сон.

Это только сон.

От удара в голове что-то взорвалось. Надраенные сапоги месят меня в грязи. Я свернулся калачиком, закрывая живот и лицо. Словно плод в утробе…

Стюардесса: Вам плохо? Может вызвать скорую в аэропорт?

Он: Нет, нет. Спасибо. Со мной все в порядке.

… Мне снится.

Ночь. Близится Новый год. Кажется завтра, или послезавтра… Я закончил монтаж новогодней программы, и уже собрался, было домой, когда мне на стол бухнули материалы журналистского расследования о деятельности наших родных правоохренительных органов. Ментов совсем с катушек сорвало.

Беспредел.

Читаю

… У нас в отделении работал милиционер Печников. Законченный алкоголик. В начале декабря он задержал какого-то мужчину, отобрал у него все деньги и пальто и выгнал на улицу…

Дальше…

…Заместитель начальника Дзержинского РОВД майор Потапенко служил в прошлом в военно-строительных войсках КГБ СССР. Был уволен за избиение солдата, которого комиссовали как инвалида второй группы. После увольнения из органов госбезопасности работал начальником охраны на мясокомбинате. Будучи в нетрезвом состоянии застрелил человека. Дело замяли. Далее Потапенко продолжил свою карьеру в охранном агентстве «Право». По непроверенным сведениям активно занимался рэкетом (возможно как фигурант павловской группировки). С мая нынешнего года заместитель начальника РОВД.

Ни хрена себе Зам. Нач.

Дальше.

…Сержант милиции с возгласом: «Люблю клиентов с дипломатами!» пригласил меня зайти в комнату милиции. Пройти туда я не отказывался, но, несмотря на это, был втащен за рукав пальто. Я заявил протест и потребовал вызвать дежурного офицера или врача, так как я находился в трезвом состоянии. Сержант пообещал устроить мне «хорошую жизнь», заявил, что он передавил бы всех интеллигентов и жидов, «а я что захочу, то с тобой и сделаю…».

Все. Хватит этого дерьма на сегодня. Надо идти домой. Я прячу бумаги в сейф. Надеваю куртку.

В коридоре крик. Шум драки. Я достаю из письменного стола пистолет. Газовый. Он не заряжен. Я же не больной в закрытом помещении устраивать сам себе газовую атаку. Но хоть психологический эффект. Выскакиваю в коридор. И натыкаюсь на направленный прямо мне в лоб пистолетный ствол. Пистолет настоящий. Системы Стрельникова. Охрана студии и те из сотрудников, кто выскочил на шум, стоят вдоль стены – руки за головой.

   Входная дверь медленно распахнулась, впуская господина Елоева, известного бизнесмена-рецидивиста. За ним, как болонка на привязи, мадам Белорус, в недалеком прошлом – генеральный директор нашей студии… Воровство по мелочам, то да се… в общем «Наша Таня громко плачет…»…

… похоже, что плакать настала моя очередь.

Все понятно. Сейчас со мной будут базарить по понятиям. Допрыгался, голубчик. Террозинины детки пришли.

Тонкие губы «бизнесмена» Елоева потянулись в ленивой усмешке. «Пойдем герой». Меня вталкивают в кабинет. Говоришь «знакомьтесь – это они». Ну, давай знакомиться…

…В голове мутится.

Я ползу к миске. Хлебнуть воды. Но миска опрокинута. И я лижу воду прямо с бетона. Шерсть слиплась… И я снова слышу запах скипидара…

    … Откуда-то шустрым змием вынырнула секретарша Ирка… Борзые с пушками совсем бдительность утратили, оборзели… – «Что делать?!» испуганно выдыхает мне прямо в ухо.

Я шепчу уголками губ – «Если сможете, вызывайте ментов. Вооруженное нападение».

Дальше.

Двадцать минут бреда в стиле плохого голивудского кино. Почему наши крутые не смотрят хорошее кино. Тогда хоть бы мочили со вкусом. А так полный бред. В жизни так не бывает. Ощущение, будто ты оказался в самой середине чужого бреда, будто вот-вот проснешься в чужом бреду.

Потом в коридоре грохот сапог. Крик… «Стоять! Всем к стене!». В кабинет вваливаются люди в бронежилетах. Трясущимися руками достаю платок и облегченно вытираю кровь с лица. Бедная овечка, господин Елоеев, растерянно улыбается, глядя на свои руки в наручниках. Слава Богу. Я говорю «Спасибо».

Как выяснилось, рано говорю.

У братанов выворачивают карманы. В карманах удостоверения сотрудников родной украинской милиции. С господина Елоева наручники снимают и надевают на меня. Он достает из кармана пачку баксов и, не стесняясь, протягивает их офицеру. Тот так же, не стесняясь, берет.

Чего уж там. Какие там счеты между своими.

Елейным голосом офицерик просит братанов покинуть студию, и они гордо удаляются, не позабыв на прощание пообещать мне, вернуться и в следующий раз отвернуть таки да голову в более подходящей обстановке.

В этой самой голове полный бардак. А бардак в голове, как правило, следствие одной из двух причин: либо то, что происходит, никогда не бывало раньше, либо ты забыл, как это раньше бывало.

Мы едем в милицейском газике в райотдел. В дороге с моими пленителями происходит чудная метаморфоза – с каждым метром они становятся все любезнее. Вот уж и наручники с меня сняли. Вот сигаретками угощают. По плечику похлопывают. А в райотделе уж вовсе – любезность и расшаркивание.

- Ну, вы же понимаете… мы вынуждены были вас увезти, чтобы исчерпать инцендент. Можно сказать, жизнь вам спасли. Конечно, вы свободны… Ну, вы же понимаете…

Понимаю.

Я уже давно все понимаю.

Незадачливая инфантильность взрослых дядь при погонах, бронежилетах и автоматах. Рабство прет из всех дыр. Им извечное рабство не дает стать взрослыми. Рабы остаются детьми, не взрослеют. Результат – глобальное, итоговое их сообщество, страна – инфантильное чудовище.

Дальше.

Новогодние дни. Праздники. Снег за окнами, если смотреть на улицу. Елки за окнами, если с улицы смотреть.

Телефон.

- Вашей студии отказано в эфире, поскольку вы своими  передачами наносите вред обществу. Передатчик мы опечатаем сегодня же…

Интересно, как и каком смысле можно причинить вред системе, где ничто не ценно и ничто ничего не значит…

Приехали елоевские мордовороты – вывозят технику. Наши суетливо им помогают. Елоев пообещал всем работу. В глаза не смотрят…

… Н-да, команда…

Примчался депутат. Поразмахивал руками. Пообещал. Уехал.

Все.

Студии больше нет.

                            Просрали…

… Мне сниться.

Вечер.

Снег.

Желтые круги под одинокими, пока еще не разбитыми фонарями. Возле подъезда меня останавливают двое в форме.

- Предъявите документы.

Предъявляю.

- Пройдемте.

- А в чем, собственно, дело?

- У следователя есть к вам вопросы.

Сам. Без посторонней помощи. Забираюсь в клетку-машину. Холодно. Воздух горький, как полынь. Едем. Потом стоим. Они куда-то уходят. Потом возвращаются. Опять едем. Смотрю на часы. Катаемся по городу уже шесть часов. Холодно.

Дремлю…

 … Мне снится.

Опять звонит телефон.

- Вас просят зайти в городской отдел милиции к следователю Горленко.

- Когда?

- Как вам удобно. Ничего серьезного.

В малюсенький кабинет набилось человек шесть. Такое количество оперов меньше чем на убийство не тянет.

- Вы не могли бы сказать, что вы делали шестнадцатого марта прошлого года?

- Вот уж затрудняюсь ответить. Не помню. А вы помните, что вы делали полтора года назад во вторник?

Следователь жует губы.

- Не важно…

…Проскипидаренные Башмаки, как две черные бездушные машины.

В руке зажат ужас…

– Вот, прочтите, заявление гражданина Ермакова. Он утверждает, что вы, при поддержке главного инженера студии и двух работников охраны силой привезли его в расположение вашей телекомпании, пытали, и заставили его оболгать себя перед камерой признанием в поддержке ГКЧП.

- Бред какой-то. – это уже я.

- Бред, не бред, а гражданин Ермаков был госпитализирон Четвертой больницей скорой помощи, с диагнозом «сотрясение мозга».

- Да кто такой, этот ваш Ермаков?

- Журналист.

- Впервые слышу о таком…

…Первое ощущение – тошнота.

Страны больше нет.

Была и не стало.

Где ты моя родина СССР?

         Я ведь точно помню – была. Даже в букваре было написано: «моя Родина – СССР».

         Так что же?

                   Теперь у меня и Родины нет?

         Кто же я тогда.

Кто?

Человек без Родины? Безродный… Дворняга… Шавка беспородная?

Электричка молчит. Никто не читает.

Какое-то оцепенение. Две женщины говорят о клубнике. В общей тишине их голоса разносятся по всему вагону, и все невольно следят за их разговором. Они замечают это, понижают голоса, потом тоже замолкают.

На булочной – бумажка «Хлеба нет». От руки написано, на листочке. Опять засосало где-то внутри. У заднего крыльца булочной сидят продавщица и грузчик, рядом – пустые ящики. Спросить их, когда будет хлеб? Хотя зачем? Ясно, что они не знают. Грузчик что-то говорит, я слышу: «Вот и дождались…» Он рад или не рад? Похоже, что рад.

В очередях то и дело вспыхивают скандалы, все кончается на глазах, и от этого люди стервенеют еще больше. Полезло что-то такое потаенно-кликушеское, как будто раньше так вести себя было нельзя, а сейчас объявили: «Все ребята жарьте!»…

…Мы «беседуем» уже часа четыре. Я стараюсь не дать себя спровоцировать, и потому предельно корректен и сдержан. Следователь, — тот уже завелся. Он уже со мной на ты. Он уже на крике.

- У меня есть показания твоих бывших сотрудников Шеленберга и Кривцова. Они на другой день видели на полу в твоем кабинете мокрые следы…

- Мокрые следы, которые видели полтора года назад голубой и алкоголик, выгнанные с работы за воровство — это конечно аргумент…

- Бля… Твою… хрен… распустили вас паскуд… сранные…

Все. Точка. Теперь ему уже не важны мои ответы, ему не важны даже собственные вопросы.

-  Посажу!!! Что ты так дышишь?!!

– Что вы так дышите – возмутилась крашенная старуха. А мне, видно, воздуха не хватало, все хотелось вдохнуть поглубже.

В метро уже слышно, как обсуждают указы Верховной Рады. Как данность обсуждают. Какая-то часть нутра покорилась сразу, причем – у всех. Или мне кажется?

По телевизору заунывно воют – «Ще не вмерла Украина». Ритм похоронного марша.

Нас

         всех

                   хоронят.

– Входите, товарищ Ермаков.

- Вот уж точно, товарищ. Можно сказать даже друг, товарищ и брат.

- Заткнись. Щас будет очная ставка…

…Мне снится…

…Я сбежал. Я солдат. И я сбежал из части. Я долго бреду по лесу. На мне легкая гражданская куртка, гражданские брюки и сапоги. Вечереет. В январских сугробах прячется тень. Холодно. Я дрожу. Теперь все. Идти некуда.

Я достаю из спичечного коробка лезвие, специально прикопанное для такого случая. Сосет под ложечкой. Волнами накатывает тошнота. Сейчас полосну лезвием по вене… И все… Я свободен… Присаживаюсь на поваленное дерево. Закатываю рукав. Долго смотрю на свою руку и понимаю, что убить себя я не могу. Накатывает ночь. Гудит ветер в верхушках лысых деревьев.  Где-то вдалеке лают собаки. Надо разжечь костер. Собираю сухие ветки. В коробке одна спичка. Осторожно зажигаю ее. Огонь лениво лижет ветки. Это мой последний костер.

Возвращаюсь в город. Возле метро – патруль. Мои бывшие сослуживцы. Такие же солдаты, как и я, низведенные до уровня скота. Взаимное оцепенение.

Потом я убегаю, они гонятся за мной. С топотом и гиком. Тошнота захлестывает с новой силой. Меня бьют ногами. В кайф. На лицах радостное остервенение. Я отключаюсь…

    … мне снится.

- Им не удастся взбунтовать коллектив. А если вы будете держаться вместе, ничего они вам не сделают – успокаивает меня Учредитель.

- Посмотрим, — отвечаю.

Все собрались в павильоне большой студии. Тишина. Кажется, что между людьми проскакивают искры.

Учредитель что-то говорит о временных трудностях, о том, что надо потерпеть, что зарплату вот-вот заплатят, что все, что происходит с телекомпанией дело рук криминальных структур.

Тишина.

Потом говорю я. Я говорю – вас обманывают, вас как щенков вышвырнут на улицу, что вы делаете. Что вы делаете?!

Тишина.

И  вдруг вскакивает она. Тихая мышка из отдела технического контроля.

- Вы нас обманули, — кричала она. — Вы…

  Пена на губах…

- Отдайте наши деньги…

Учредитель молча закрывает папку. Конец. Историю всегда делали серые мышки,  первыми бегущие с корабля…

– Ваш моральный облик, — растравляет она себя еще больше. Незамужняя тихая серая мышка из отдела технического контроля…

… Мне снится…

Игла все ближе…

… Мне снится.

Красная клубничная настойка в стаканах и по вкусу и по цвету похожа на сироп. Мы сидим в захламленной квартире и в наших взглядах такой же хлам. Я прячусь. Меня разыскивают по всему городу. Я прячусь в этой остывшей чужой квартире. Мне принесли еду и эту красную клубничную настойку. Последние  кто еще со мной остался. Только на них я могу еще положиться.

- Уезжайте! Уезжайте из этого города. Вы никому ничего не  докажите. Они вас убьют. А нам надо жить дальше.

…Мне сниться…

Меня вталкивают в какую-то комнату. Пять письменных столов. На одном – связанная, как пленный партизан, елка. В углу синий кислородный баллон. Мужик в гражданском отрывается от бумаг и долго, пристально смотрит на меня.

Молчим.

- Вот он, великий правдоискатель от телевидения! Вот он – правдолюбец и борец за всеобщую справедливость. Чего молчим?

Молчу. Ноги мелко, противно дрожат. Волной накатывается тошнота. Молчу.

- Ну-ну, помолчи. Я вот тебя сейчас через жопу накачаю из этого баллона – не заговоришь, запоешь!

Молчу.

- Чего ты из себя целку строишь? Тоже мне, ценный кадр. Знаешь, кто тебя сдал? Твои же, ну те, что тебя прятали. Знаешь за сколько? За пятьдесят баксов. Вот и вся твоя цена, в условиях свободного рынка.

Молчу…

Я ему,

- Что же ты козел, делаешь?

Стыдливо прячет глазенки.

Я ему,

- Слушай, Ермаков, а может, тебя просто купили?..

…Место не столь отдаленное. «Холодная гора». Тюрьма. Но не столь отдаленное еще. Предварительного заключения.

Как водится, обыскали.

В камере, я, слава Богу, один. Сплю. Утром меня будит грохот замка в двери.

Почему-то все тюремные замки отпираются и запираются со страшным грохотом. Арестант, сопровождаемый дежурным, ставит на нары кружку кипятку. Сверху – пайку хлеба.

- Завтрак.

- Я не принимаю пищи.

Вызывают. Сейчас начнется.

- Подойди к столу, пальцы покатаем.

- Не дам.

- Что-о?! Кто тебя будет спрашивать – дашь, не дашь.

- Делайте сами, насильно. Я вам не помощник.

В комнате, куда меня привели, несколько человек: фотограф — зек и трое надзирателей. Один из них, толстый и добродушный на вид прапор, только что неторопливо рассказывавший какую-то историю, опомнился первым

- Ты, герой! Бока не ломаны? Умолять будешь… Закуем на всю железку, сам запросишься… Еще и этого понюхаешь, — он сует мне под нос здоровенную связку ключей.

По телефону вызвали дежурного. Пришел молодой еще офицер. Ему доложились.

Офицер приказывает мне повернуться спиной и подать руки. Я подчиняюсь. Надевают наручники. Офицер проверяет, туго ли они затянулись. Вдруг подскакивает прапор, разводит мои руки за спиной, подпрыгивает, и бьет коленом по цепочке между наручниками. У меня темнеет в глазах. Кажется, что руки вырывают из плеч. Но я не падаю. Мне не дают упасть заботливые руки надзирателей.

- Следуй за мной, — приказал офицер.

И мы идем: впереди офицер, за ним я, с закованными сзади руками, вплотную рядом со мной и сзади два надзирателя – сержант и толстяк-прапор. До лестницы меня не бьют, только страшно матерят. А на лестничной площадке сильный удар связкой ключей в спину чуть не сбивает меня с ног, и я приваливаюсь к поручням. Офицер оборачивается на шум и внезапно резко бьет меня ниже живота…

… Черные, воняющие скипидаром Башмаки и блестящая смерть…

На кончике дрожащей, словно язык змеи иглы, повисла капля…

– Почему вы отказываетесь от пищи?

Врач немолодая, приятная в обращении  женщина, возмущена.

- Медицина не имеет никакого отношения к вашим неприятностям. Мы здесь затем, чтобы помогать людям. Ваш протест в данном случае направлен не по адресу…

Я брошен на табурет. Восемь или десять рук сжимают тисками. Нет, не тисками, мощными щупальцами скрутили, опутали.

- Открой рот! Открой, а то вскроем как консервную баку!

Я мотаю головой.

Тогда сзади кто-то, обхватив меня локтем за шею, сжимает ее.

Чьи-то руки с силой нажимают на щеки.

Кто-то ладонью закрывает ноздри и задирает нос вверх.

Кто-то лезет с роторасширителем.

- Откройте рот, зачем вы доводите нас всех до озлобления.

Роторасширитель кочует из рук надзирателя в руки врача. Я сжимаю зубы. Мотаю головой.

- Будем вводить пищу через нос.

За волосы задирают мне голову вверх, фиксируют. Я по-прежнему скован так, что не могу пошевельнуться. Врач подступает с толстенным шлангом. Когда его проталкивают в носоглотку, мне кажется, я чувствую, как он раздвигает хрящи…

Я прихожу в себя на полу в грязной луже. Двое ментов подхватывают меня под руки и подтаскивают к батарее. Потом один из них достает наручники, и мои руки оказываются, прижаты к раскаленному железу. В голове мутится… Время плетется ели-ели… Заходят какие-то люди. Смотрят на меня. Уходят. Потом в комнате появляется мадам Белорус. Склоняется надо мной. Сочувственно лепечет:

- Вас ведь предупреждали… Чего вы добиваетесь… чтобы вас убили…

С трудом разлепляю губы:

- Пошла… на… хер… сука…

Она пожимает плечами. Уходит. Время течет. Потом меня отстегивают от батареи. Долго пинают ногами. Мне уже все равно. Я ничего не чувствую.

Меня выволакивают на улицу.

- Иди!

Мокрая рубашка на мне дымится. Сейчас, наверное, часа три ночи. Я, шатаясь, бреду по заснеженной улице…

Стюардесса: … пристегнуть ремни безопасности…

Он:

…Я машу рукой проезжающим машинам. Никто не останавливается. Наконец, какой-то «жигуленок» тормозит.

- Земеля, подбрось… Меня избили … Мне очень плохо… Да нет у меня денег…

Он молча захлопывает дверцу. Срывается с места.

Я бреду по заснеженной улице, затянутый в ледяной панцирь рубашки… Меня рвет… Я падаю в собственную блевотину и понимаю, что больше мне не подняться. Мне уже не холодно… Глаза слипаются…

 … Мне снится, что я пес…

Решетчатая дверь вольера распахнулась, и я почувствовал тошнотворный запах скипидара. Медленно, будто это не со мной, приблизились черные Башмаки. Я пытаюсь отползти, но сил уже нет. Чьи-то руки прижимают меня к бетону. Белая блестящая игла мелькнула перед глазами. И на мир упала тишина. И накатила тьма, остро пахнущая тишиной.

Стюардесса: Наш самолет совершил посадку в аэропорту Бен-Гурион. За бортом плюс восемнадцать.

 

1996 г.

При перепечатке  или цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2014 Вячеслав Карп — Зеркало сцены.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.