В. Карп. ВЕЛИКИЙ МАСТУРБАТОР.

Саунд-поэма

 

Сальвадор Дали завещал похоронить его так, чтобы по могиле могли ходить люди. Его тело замуровано в полу в музее Дали в городе Фигерас. В этом здании ранее располагались, театр, сумасшедший дом, рыбный рынок…

 

«История этих лет предоставляет исключительные композиции для романа о развитии и конфликте безудержных человеческих страстей».

Сальвадор Дали. Из предисловия к роману «Скрытые лица».

Грохот волн бьющихся о скалы.

     Шум большого порта.

                                Плеск воды,

                                              ветер,

                                                       крики чаек,

                                                            хлопанье парусов и гул голосов.

Художник: Скажите сеньора, как мне найти Театр Фигерос?

Проводник (женский голос): Вот он прямо перед вами. Ищите Проводника?

Художник: Как вы догадались?

Проводник: Да это и не сложно. Как по вашему, сколько сейчас в нашем порту стоит кораблей?

Художник: Ну, двадцать – тридцать…

Проводник: И поверьте мне, на каждом прибыл свой Путник, каждый Путник ищет своего Проводника, и ни у кого из них нет цели.

Художник: У меня есть цель.

Проводник: Да? Вы сами в это верите?

Художник: А вам-то, какое дело? Я всего лишь попросил вас показать мне дорогу к Театру.

Проводник: Зачем вам куда-то идти. Оставайтесь в городе. Это красивый город. У нас праздник сегодня. Местный обычай. Очень красивый. Наши женщины гадают о любви, пуская по морским волнам пальмовые листья с цветами. Если лист опрокинется, это предвещает несчастье.

Художник: Я, пожалуй, пойду…

Проводник: Постойте… я пустила свой лист, и он опрокинулся.

Художник: А я здесь при чем?

Проводник: Я Проводник. Если вы идете в Театр для того чтобы найти себе Проводника, вам не за чем себя утруждать. Я готова сопровождать вас.

Художник: Как мне Вас называть?

Проводник: Какое вам дело до… ну… зовите меня Проводник.

Грохот волн бьющихся о скалы…

                                   Сменяет тишина.

                                               Лишь вдалеке шаги по песку.

                         В застывшем воздухе оголтелое пение цикад.

И вдруг струна…

                    оборвалась.

Художник: Внезапно я оказался на Дороге… Яркое солнце палило как перед Судным днем… Ни души. Впрочем… Там впереди кто-то был… Да там точно кто-то шел мне навстречу… Это мой друг… возможно… почти любовник… Поэт… На фоне фиолетового знойного неба я четко видел его в сопровождении трех грязно-зеленных жандармов… За ними тащились три бабы – в красном, белом и черном… странно… мне всегда казалось, что он больше любил мальчиков… но в этот… последний… путь… его провожали они … Та, что в черном закричала: куда ты идешь, Федерико? Он ответил: не знаю. Та, что в красном заголосила: куда ты идешь, Федерико? Он ответил: вверх по дороге. Та, что в белом запричитала: куда ты идешь, Федерико? Он ответил: туда, куда меня приведут… Потом одна вдруг запела…

Мать:  Над улицей ястреб.

             кружит, кружит,

             хочет,

             выкрасть голубку

             из одинокого гнезда.

             Хочу спать, спать

             хочу спать, засыпаю

             голова склонилась.

            Один глаз еще открыт,

             а другой закрылся.

Тропинкою ходить

Люди не хотели.

Умерла пастушка

Цветок долины,

Цветок долины.

                     Хочу спать, спать.

                     Хочу спать, засыпаю

                     голова склонилась.

                    Один глаз еще открыт

                     а другой закрылся.

Голос удаляется…

                       все дальше…

                                   все тише…

Художник: Я закрыл глаза, и мне снилось, будто я легионер и будто бы наш легион должен защищать космопорт от войск Ганнибала. На первых порах мы ограничивались тем, что держали врага на расстоянии огнем лазеров. Говорили, что делали это мы не плохо и якобы даже ранили в бедро самого Ганнибала. Впрочем, длилось это недолго — вскоре пунийцы перешли в наступление и даже ворвались в город. Потом мне снилось, что меня вызвал сам трибун Красс и сказал мне: «Солдат, наше положение практически безвыходно. Мы все умрем за этими стенами. Но тебе умирать еще рано. Ты должен исполнить Миссию. Познакомься это – Проводник. Называй ее так. Большего тебе знать не положено, да и вредно для здоровья. Не удивляйся, во сне всегда происходят разные несуразности, а потому, почему бы Проводнику не быть красивой женщиной… Ты думаешь, это важно – вовсе нет… Но… вы сейчас же сядете на флаер и немедленно уберетесь из города. Ваш отход легион прикроет огнем бластеров и ракетной артиллерии, которая еще пока может прикрыть хоть что-то… ты отправишься вглубь материка и…». Он замолчал. Он неподвижно смотрел в одну точку. «Что, и?» — спросил я. «Ничего – ответил он. – Ничего, бегом во флаер и убирайтесь». И вдруг лицо его поплыло как воск и через мгновенье, я был уже на борту флаера, рядом в кресле пилота сидел Проводник… точнее сидела… и она была прекрасна… ее обнаженная грудь напоминала освежеванный труп… мы неслись в глубь материка. А у нас за спиной, в грохоте и пламени пунийцы шли на штурм ???

Грохот волн бьющихся о скалы…

Сменяется…

 

                       Жужжанием мух.

                                    Оно нарастает.

                     Становится назойливым… раздражающим…

                         громким…

                                    звук низкий, плывущий…

В него вплетаются громкие, словно удары…

                   звуки шагов по песку…

                   Грохот волн…

                   Вой ветра…

                  Жужжание мух…

                 Треск огня …

                                 сплетаются в клубок …

Противно и … как-то меланхолично… задребезжал телефонный звонок…

                                 Звякнула трубка о рычаги…

- Алло…

                            В трубке шум… шелестит крыльями саранча…

- а-а-а-ллл-ооо…

                               саранча…

                            Где-то в отдалении рыгнула труба парохода…

- а-ло-ло-ло…

                            Отдаленные крики детей на улице

                       тонут  поглощенные толстыми стенами.

                                         Тишина.

               Шарканье мягких тапочек, невнятное бормотание.

                Неожиданно взрыв голосов — вопли, вой, визг.

Художник: Я в тюрьме?

Проводник: В тюрьме? Почему в тюрьме? Зачем в тюрьме?

Художник: Решетки на окнах.

Проводник: Ах… это… Это нормально. Так и должно быть. Как же не быть решеткам, в дурдоме-то. Обязательно нужны решетки.

Художник: Как я сюда попал?

Проводник: А как все… пришел.

Художник: Сам?

Проводник:  Сам.

Художник: Ничего не понимаю.

Проводник: А и не нужно понимать… понимать… понимать… вспоминать… забывать…

Художник: А что здесь за люди?

Проводник: Такие же, как и повсюду… разные. Ты полюби их. Главное полюбить. Вот, к примеру, господин Жак Ле-Клер. Интереснейший и милейший человек. Фальшивомонетчик, убежденный предатель, государственный изменник даже, к тому же алхимик.

Художник: Алхимик?

Проводник: Ну, не алхимик, недурной фармацевт, скажем. Прославился тем, что в 1450 году траванул королевскую любовницу. Так кто здесь у нас еще? Эмпузы, мормолики, два вампира…

Художник: А эти двое, весьма благообразного вида?

Проводник: Эти? Имею честь рекомендовать вам, директора театра и доктора прав, господина Гете, а также известнейшегорежиссера, господина Антонена Арто.

За стеной ругаются старухи…

голоса неясны… только интонации – бу!- Бу-Бу-бу!!!-Бу?- Бу-ба-бу –бу!!! Би-бу?!! Ба!!!!!

           Тяжелое дыхание. Мастурбация.

           А старухи все бубнят.

              В три голоса:

                                 — Ах-Ах…

                                          — бу?!!

                                                — БиБу!!!-

                                  — Ах-ах…

                                           — Бу-бабубу!!!

                                                    — А-А-А-А-АХ!!!!

            На улице мужской голос выводит:

- Наши женщины младенцев,

чтоб унялся окаянный,

не запугивают букой

- Only you and you alone can thrill me like you do,

And to fill my heart with love for …

- Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta…

И все это разом глушит духовой оркестр и ритмичное топанье ног аккомпанирующее нарастающему…

                                   -Ах-Ах

                                            -бу!!!

                                                 — БиБу!!!-

                                                           -Ах-ах

                                                             — Бу-бабубу?!!

                                                                  — А-А-А-А-АХ!!!!

Колокол на церкви Сан Пере…

                                               — БУМ!

- Забудь, что была со мною.

Скажи, что любила камень…

                                          — Ах-Ах

                                                 — бу?!!

                                                    — БиБу!!!

                                 Колокол на церкви Сан Пере…

                                                                  — БУМ! БУМ!

הַנִּצָּנִים נִרְאוּ בָאָרֶץ, עֵת הַזָּמִיר הִגִּיעַ; וְקוֹל הַתּוֹר, נִשְׁמַע בְּאַרְצֵנוּ.  ב,יג הַתְּאֵנָה חָנְטָה פַגֶּיהָ, וְהַגְּפָנִים –

     — Ах-Ах

              -бу!!!

                    - БиБу!!!-

- Отдан милый мой мне, а я ‑ ему!

Колокол на церкви Сан Пере…

                                                        — БУМ-бум! БУМ-бум!!!

- он блуждает меж лилий,

Пока не повеял день,

не двинулись тени,

Поспеши назад…

                          — Ах-Ах

                                  -бу!!!

Колокол на церкви Сан Пере

                                                        — БУМммм!

                                                — БиБу!!!-

- es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas…

                               И последнее окончательное – аааааа!

Несколько финальных аккордов, в которых явно читается что-то из Вагнера… может «Полет валькирий»?

Пароход протяжно изрыгнул дым из трубы

Ему вторит телефон

Звяканье трубки о рычаг:

- Алоло?

- (из трубки): Прошу, хоть подаянья

не брал я сроду,

дай раненому сердцу

живую воду.

Подруга взгляд…

Подхватывает пьяная компания в кабаке и дальше сквозь чавканье, звон стаканов, звяканье ложек и посуды

- …отводит.

Не знак ли это,

что жернова не мелют

и песня спета?

-  Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae; et in…

Из проезжающего автомобиля резанул по ушам рок-н-ролл (так громко – стекла задрожали)… — me like you do,

And to fill my heart with love for …

Звук пощечины

- Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in…

Львиный рык…

                      Колокол на церкви Сан Пере

                                     - БУМммм! БУМммм! БУМммм!

- Pater noster, qui tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum…

Часы

        часы

                   ЧАСЫ.

Все это тикает … звенит… стучит, звук нарастает… грохочет…

- quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut…

Часы…

         часы…

                   ЧАСЫ.               

                            Звук нарастает… плывет… капает… часы текут звуком…

Прошаркал одноногий на костыле.

- Ее глаза похожи на ее анус

                   БУМммм!

                            БУМммм!

                                        БУМммм!

                                                         Т-иии- к

                                                                  Т-иии- к

                                                                               Т-иии- к

- Ее колени похожи на ее уши…

БУМммм!

- Ее ягодицы похожи на палец ее руки

- к- Т-иии- к

- Палец ее руки похож на ее голос

- и- к-Т-иии- к

- Ее голос похож на палец ее ноги

-иии- к-Т-иии- к

- Палец ее ноги похож на волосы ее подмышек

БУМммм!

- natus ex Maria Virgine, passus sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis; ascendit ad caelos; sedet

Протопало стадо… что-то очень большое… то ли носороги… то ли слоны…

- … спасет мою жизнь!.. мою жизнь!.. жизнь!.. изнь!..

Голос удаляется… все дальше… все тише…

Жужжание мух. Все нарастает. Становится назойливым… раздражающим… громким… звук низкий, плывущий…

Колокол на церкви Сан Пере

                                               — БУМммм!

                   Гремит гром…

                                      Раз за разом…

Звук становится низким и каким--то скрипучим…

Скрепит ржавый механизм грозы…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Хлынул ливень…

Шум потока воды с небес накладывается на хрипы ржавого механизма грома…

- … nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos …

Капля упала со звоном… ее звонкое звучание парит над ритмами грома и ливня…

Колокол на церкви Сан Пере

                            — БУМммм!

Капля…

капля…

капля…

Кап-кап…

Кап-кап…

Кап-кап…

звонкий механизм дождя…

Кап-кап…

Тик-так…

Кап-кап…

Тик-так…

Кап-кап…

Тик-так…

Кап-так-кап-так-тик-так-тик-так…

Течет время

- … sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis…

Художник: Я рисую свой страх. Свои ночные кошмары… В моих картинах разлагающиеся трупы пляшут, кружась в кругу… В моем мозгу копошатся  сразу десятки пальцев-червей… мой поезд минует станцию без остановки, потому что на улице дождь, а у меня нет зонта… Гала. Я хочу спать с тобой бок о бок … хочу переплестись волосами… хочу спать с тобой спина к спине… и не дышать… вдохнуть тебя и не дышать больше…  и смотреть на твою совершенную грудь… и потому … Я разбираю свой мозг … и запихиваю его в свой вечно голодный рот … а потом засыпаю, как собака под древним солнцем… Небо течет… небо меняется… вот я взрослый… вот я ребенок… НО Я НЕ УМРУ НИКОГДА… Я НЕ УМРУ НИКОГДА…… Я НЕ УМРУ НИКОГДА…… Я НЕ УМРУ НИКОГДА…… Я НЕ УМРУ НИКОГДА…

Звук шипящей патефонной иглы по пластинке…

рождает мотив фарандолы, который подхватывала публика, как только оркестр начинал играть:

«Помолимся за тех, кто этого лишен,

- Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Звуки тонут поглощенные толстыми стенами.

Тишина.

Шарканье мягких тапочек, невнятное бормотание.

Неожиданно взрыв голосов — вопли, вой, кошачий визг.

А за раскрытым окном, где-то вдалеке морской прибой и крики чаек.

Художник: Знакомое место. Будто был здесь не раз и еще не раз сюда вернешься.

Проводник: Знакомое? Да как же ему не быть знакомым-то. Мы же все время здесь и были. Никуда и не отлучались.

Художник: Милое место. Ну и как нас сюда занесло? И что нам тут делать?

Жужжание мух… звук низкий, плывущий…

Проводник: Делать? Друг мой, делать-то как раз ничего и не надо. Все без тебя сделается. Само. Ты наивный полагаешь, что от тебя что-то зависит? Дурачок.

Несколько аккордов из Вагнера…

Художник: А от кого зависит? От кого?

Проводник: Да ни от кого. Ни от людей, ни от бога… Даже не от обстоятельств. Вчера человек полагал, что он чем-то там управляет, а сегодня оказывается неподвижно лежащим в плохо сколоченном ящике… если повезет. А не повезет, так и в полиэтилен или грязную тряпочку завернут… Давай, глотай свою таблетку, лови свой глюк и полетели…

Со звоном упала капля …

Художник: О, МОЯ ПОБЕДОНОСНАЯ БОГИНЯ ГАЛА ГРАДИВА…

Тебе посвящаю свои богохульства — лучшее украшение каталонского языка.

Со звоном упала капля …

О, МОЯ ЕЛЕНА ТРОЯНСКАЯ…

Тебе посвящаю свое безумие… единственное различие между безумцем и мной в том, что я не безумец!

Со звоном упала капля …

О, МОЯ СВЯТАЯ ЕЛЕНА…

Тебе посвящаю свои усы. Ты ведь гордишься моими усами, наводящими на мысли о катастрофах, напоминающими о густых туманах и музыке Вагнера.

О, мои усы — империалистические, сверхрационалистические усы, обращенные к  небу,  подобно вертикальному мистицизму.

Со звоном упала капля …

О, МОЯ БЛИСТАТЕЛЬНАЯ, КАК МОРСКАЯ ГЛАДЬ…

Тебе посвящаю сюрреализм, вместе со всей  его  кровью  и экскрементами.

Со звоном упала капля …

О, МОЯ ГАЛА ГАЛАТЕЯ БЕЗМЯТЕЖНАЯ…

… далекий лай собак …

Проводник: Полюбуйся, малыш Дали, какую редкую штуку я достала. Ты только попробуй, это ведь жидкая амбра, и к тому же нежженая. Говорят, ей писал сам Вермеер.

Художник: Да-да! Но ты же прекрасно знаешь, что у меня нет времени на такие пустяки. Есть вещи поважнее. У меня есть потрясающая идея! Вот  увидишь, все от нее просто обалдеют, а уж особенно сюрреалисты. Они ведь разрешили мне изображать кровь. По желанию я даже могу добавить туда немного каки. Но каку без добавок это уж ни-ни… Да, ты знаешь… знаешь … мне даже позволено показывать половые органы, но…  никаких анальных фантазмов. На любую задницу сюрреалисты смотрят очень косо. К лесбиянкам они вполне доброжелательны, но на дух не терпят педерастов. Допускается также садизм, зонтики и швейные машинки…

Проводник: Но малыш Дали…

Художник: Даже не пытайся меня отговаривать, представь, этот новый Вильгельм Телль уже дважды являлся мне во сне! Ясно, что я имею в виду Ленина. Я хочу написать его с ягодицей трехметровой  длины, которую будет подпирать костыль. Для этого мне понадобится пять с половиной метров холста… Я обязательно напишу своего Ленина с этим его лирическим аппендиксом, чего бы мне это ни стоило, пусть даже за это меня исключат из сюрреалистов. На руках у него будет маленький мальчик — это буду я. Но он будет смотреть на меня людоедскими глазами, и я закричу:  «Он  хочет  меня съесть!..».

Проводник: Ну что ж, договорились. Завтра же принесу тебе амбры, растворенной в лавандовом масле. Правда, это будет стоить целое состояние, но все равно хочу, чтобы ты воспользовался ею, когда будешь писать своего нового Ленина.

                            Все покрывает восторженный рев толпы…

                   Звук вспышек блицев… щелканье фотоаппаратов…

Репортер: Неужто же такой ошеломляющий успех и вправду не доставляет  вам  никаких страданий?

Художник: Никаких!

Репортер: Ну, хотя бы какое-нибудь легкое нервное  расстройство…

Художник: Нет!

Репортер: Ну, хоть малюсенькое?…

Репортер: Нет! Нет! Нет!

Другой репортер: Что такое мода?

Художник: Это все, что может стать немодным!

Третий репортер: Что должны  носить женщины?!!

Художник: Груди на спине!

Другой репортер: Почему на спине?

Художник: Да потому, что груди содержат в себе белое молоко, а оно в свою  очередь, наделено способностью производить ангельское впечатление.

Репортер: Вы имеете в виду непорочную белизну ангелов?

Художник: Я имею в виду женские лопатки. Если пустить две молочные струи, как бы удлиняя, таким образом их лопатки, и если сделать   стробоскопическую фотографию того что получится, то результат в  точности воспроизведет «капельные ангельские крылышки».

Шум порта.

Плеск воды, крики чаек, хлопанье парусов и гул голосов.

Щелчок кастаньет…

                                               Пауза.

Альбенис. «Испанская сюита»…

                                               На фоне…

Стук топора…

скрип тележного колеса…

лязг ножей  …

жужжанье мух… 

Глухие раскаты грома…

Дождь…

Метель…

Пение птиц…

Стрекот цикад…

И снова Глухие раскаты грома…

                                      Шаги…

                   Громко захлопнулось окно…

                                                                  Пауза

В тишине:

- Только б ты, кого так пылко

 Я люблю, была со мной,

 Ты, да хересу бутылка,

 Ты, да конь мой вороной,

Ты, да добрая сигара,

 Ты, да меткое ружье,

 Ты, да звонкая гитара,

Вот все счастие мое!

Щелчок кастаньет…

                            Часы бьют шесть.

В полной тишине – женский плач,

звон стекла…

Раскаты грома.

Плачь котенка…

Крик дельфина…

Скрипка…

                            Далекий гром.

Слышен автомобильный гудок.

Стон.

Раскатисто -  хохот…

Вдали охотничьи рога.

Звонит дверной колокольчик.

Щелчок кастаньет…

- По любви волнам безбрежным

 Мореход любви плыву я,

Но не светит мне надежда,

Что могу войти я в гавань.

Щелчок кастаньет…

полёт осы…

И крики «Aux Armes»…

С грохотом лопаются пузыри…

крики птиц.

Мануэль де Фалья «Ночи в садах Испании»

                                               На фоне…

- Я не спал, я странствовал по краю,

 где меняют вещи очертанья,

 по пространствам тайным, создающим

между сном и бденьем расстоянье.

Щелчок кастаньет…

Колокол на церкви Сан Пере

                                               — БУМммм!

Какофония шумов нерасчленимых на элементарные составляющие…

Постепенно звук дробиться на планы: вдалеке – нечленоразделимые  крики, визг, вопли; чуть ближе (на среднем плане) – нечленораздельный диалог, что-то невнятно бубнящий докладчик, куски фонограмм каких-то фильмов (на арабском, японском, латышском языках); И совсем близко чей-то лихорадочный шепот (нельзя понять, что говориться – ведь это банту)…

На фоне…

Художник: Представляется очевидным то, что есть другие миры, в этом нет сомнений; но, как я уже неоднократно говорил, эти другие миры заключены в нашем, они существуют на земле…

                                                         Белый шум.

Голос: Он сумасшедший!

Художник: Я наслаждаюсь этими словами…

Голос: Может, он чокнутый только наполовину?

                                                        Стук сердца.

Художник: Сколько раз я замечал, что безумные притягивают безумных. Где бы я ни появился, сумасшедшие и самоубийцы уже ждут меня… и следуют за мной почетной свитой. Они инстинктивно чувствуют, что я из них… Всю мою жизнь мне очень трудно свыкнуться с озадачивающей «нормальностью» существ, которые населяют мир. Я всегда удивляюсь: ничто из того, что могло произойти, не происходит. Не верю, что человек настолько лишен фантазии, чтобы у водителей автобусов время от времени не появлялось желание выбить витрину. Не понимаю, не могу понять, почему фабриканты бачков для спуска воды не вложат в их конструкцию бомбу, которая взрывалась бы, когда потянешь за цепочку. Не понимаю, почему мне не приносят отварной телефон, когда я заказываю жареного омара. Поражает ослепление людей, всегда совершающих одно и то же.

Розовый шум.

Художник: Черт возьми, как вы – нормальные, хотите понять мои картины — когда я сам их не понимаю… Их смысл настолько глубок, сложен, связан, непроизволен, что ускользает от простого логического анализа.

                            Шумы, записанные радиотелескопом…

Художник: В шесть лет я хотел стать поваром. В семь — Наполеоном. Да и позднее мои притязания росли не меньше, чем моя тяга к величию. С малых лет я безотчетно делал все, чтобы отличаться от других. В юности я делал то же, но нарочно. Стоило сказать «нет» – я отвечал «да», лишь бы передо мной почтительно склонялись, а я смотрел свысока.

Зеленый шум.

Щелчок кастаньет…

                                                                           Журчание воды в источнике…

Крик пролетающих птиц.

Шум крыльев.

Скрип ржавых петель.

         Часы:

тик-так,

тик-так,

тик-так…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Щелчок кастаньет…

Черный шум.

Художник: Ну не гений ли я?

Щелчок кастаньет…

Шум сливного бачка…

Шарканье музейных тапочек по паркету…

приглушенные голоса…

тихо торжественно «полет Валькирий»…

Голос: Наш Музей расположен в здании бывшего муниципального театра, построенного в 1849 году. Именно здесь состоялась первая выставка произведений Дали. Выставка имела шумный успех, о котором Дали не забывал, даже став маститым художником. И потому именно это помещение он выбрал впоследствии для своей постоянной экспозиции. Хотя с годами театр превратился в … рыбный рынок … это только забавляло великого мастера.

Художник: Конечно, где, как не в моем городе, должны храниться мои самые сумасбродные и значимые произведения, где как не здесь? Муниципальный театр - то, что от него осталось – весьма подходящее место: во-первых, потому что я являюсь исключительно театральным художником,  во-вторых, потому что театр расположен как раз напротив церкви и, в-третьих – потому что здесь всегда будет вонять рыбой!

Голос: Изнутри музей похож на лабиринт темных, разных по размеру комнат, по которым можно кружить до бесконечности. В центре его поселилась «Леда с лебедем» – портрет Галы, любимой жены Сальвадора Дали. Здесь же можно увидеть и некоторые сокровища маэстро: биде из борделя «Ле Шабанэ», софа в форме губ актрисы Мэй Уэст и один из Кадиллаков художника. Такая экспозиционная форма…

Художник: Мы-то с Вами знаем, что форма всегда есть результат инквизиторского насилия над материей. Пространство давит на нее со всех сторон — и материя должна упираться и напрягаться, хлестать через край до предела своих возможностей. Кто знает, сколько раз материя, одушевленная порывом абсолютного избытка, гибнет, уничтожается? И даже куда более скромная в своих притязаниях, более приспособленная материя сопротивляется тирании пространства, согласуясь с сутью своей оригинальной формы.

Голос: С внешней стороны стены музея украшены фигурами обнаженных женщин и гигантскими муляжами куриных яиц.

Художник: Яйца? Конечно – яйца. Все мои сознательные действия выражались в чревоугодии, и все мое чревоугодие становилось сознательным действием. Все меня видоизменяло, ничто меня не изменило. Я всегда был вялым, трусливым и противным.

Голос: Здесь необычно и сюрреалистично все – домашняя утварь, мебель, зеркала, ванные комнаты, даже водопроводные краны, вереница бюстов Вагнера.

Художник: Морфология открывает нам, что наряду с триумфальным царством жесткой иерархии форм есть более анархические, более разнородные тенденции, раздираемые противоречиями.

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Шум настройки оркестра…

Художник: Но… иногда во сне ко мне приходит окровавленный Поэт. Он рассказывает мне мои сны. Мне снится гора и домик на краю… с плоской крышей, обнесенной решеткой, с прудом во внутреннем дворе. Перегнувшись через решетку, девушка смотрит в воду, и видит свое отражение в беспокойном зеленоватом зеркале. А вода, пронизанная лунным светом, отбрасывает на ее смуглое лицо зеленные блики. Потом приходит Маска Старой Скарлатины и уводит мой сон. А я остаюсь один под палящим солнцем.

Звуки естественного шума океана… плывут … деформируются.

Кажется, что это сон, а может это сон и есть.

Рев бластеров, крики слонов, грохот танков и чавканье катапульт…

Художник: Мне это сниться?

Проводник: Возможно да, а возможно нет.

Художник: Но ведь так не бывает, чтобы полуголые дикари штурмовали на слонах космопорт, а тяжелые танки пятились от них как испуганные черепахи.

Проводник: Что значит, не бывает? Штурмуют ведь. И потом никакие они не дикари, пунийцы вполне цивилизованная нация…

Художник: Пунийцы? Они что инопланетяне?

Проводник: Зачем же? Вполне местные ребята. К тому же большие демократы и либералы. У них в Карфагене…

Художник: Но этого просто не может быть. Я сплю.

Проводник: Ну, спишь… тебе стало легче?

Художник: Наверное.

Проводник: А может и не спишь… Спишь – не спишь… какая разница. Надо поскорее убираться отсюда, пока тебе не приснился какой-нибудь здоровенный нубиец, проделывающий дырку в наших задницах.

За окном шумит город.

Грохот кебов по булыжнику смешивается с криками разносчиков газет, шумом толпы, звоном колоколов.

Где-то вдалеке шумит море, набегая на обрывистые берега одетые в камень…

  кричат чайки…

Потом окно захлопнулось, и наступила тишина.

Максвелл: Я – консультант компании – профессор Джеймс Клерк Максвелл. Что вы знаете о мире виртуальной реальности?

Художник: Собственно… ничего…

Максвелл: М-да… Этот мир одновременно реален и нереален, я бы сказал сюрреалистичен. Это вызывание духов и миров, умерших и не родившихся душ. Этот мир дискретен. Следовательно. В нем одно событие вовсе не производит другого, а следствие  возникает ни из какой причины.

Раздался звук долгий и протяженный, который не могла произвести естественная природа.

Шум волн. Легкий бриз, хлопанье парусов.

Художник: Ваш корабль – это ведь не каравелла, синьор капитан.

Капитан: Конечно, нет. Португальцы называют такие корабли «науш редондуш». Каравелла, она ведь хороша только для каботажного плаванья. А здесь в Южных морях нужны тяжелые корабли большой грузоподъемности, способные совершать многомесячные переходы.

Проводник: Долго мы пробудем в море, сеньор капитан-адмирал.

Капитан: Мы-то пробудем долго, а что касается вас, вы ведь не плывете с нами в Индию… Простите за любопытство, а куда вы собственно направляетесь?

Художник: Никуда. Мы путешествуем просто так, без всякой цели, ради собственного удовольствия. Смотрим на мир, а мир смотрит на нас… Скажите, синьор капитан-адмирал, вот вы месяцами не видите берега. Что самое трудное в таком многомесячном плаванье?

Капитан: Трудное? Ерунда. А впрочем… бабы, скажу я вам. Мои матросы просто с ума сходят без баб. Конечно, справляются, как могут, но вы не поверите… мы тут одного богохульника застукали, когда он это делал, глядя на изображение самой Святой Девы Марии…

Проводник: Девы Марии?

Капитан: И не без удовольствия, скажу вам… Впрочем… Ничего удивительного…Она ведь тоже, прости меня Господи, баба…

Шум дизеля.

Тяжелые масляные волны бьются о железо борта,

металлический скрип,

странное гудение метала и еще какие-то электронные звуки, издаваемые системой жизнеобеспечения,

стук тяжелых капель дождя о металлическую палубу.

Полковник: В этом сне, в этом кошмаре без скафандра выйти на палубу рискнет только сумасшедший… так что оставьте… Монтолон – никуда вы не пойдете.

Монтолон: А может я и есть сумасшедший.

Полковник: Вот, извольте видеть, я еще и должен эту скотину уговаривать, не совершать глупостей.

Художник: Неужели так опасно?

Полковник: Опасно? Ерунда. Опасно было в Египте или там, в России под Смоленском… А здесь, простите, смертельно. Никакой опасности. Опасность, это знаете ли и возможность избежать смерти, а здесь фатальность, никаких надежд. Вот вы думаете, что самое страшное это кислотный дождь. Чушь!!! Мелочи!!! Самое опасное это испарения идущие от воды. Чистейший мышьяк. Не так ли Монтолон? Вы ведь у нас большой специалист по мышьяку.

Проводник: Но обшивка линкора, надеюсь, все-таки герметична.

Полковник: Относительно. Знаете ли, когда я сопровождал императора на остров Святой Елены, нам тоже казалось, что Его Величество в безопасности… но ведь всегда найдется свой специалист по мышьяку, свой Монтолон… Скажите граф, за что вы отравили императора?

Монтолон: Отцепитесь полковник. Никого я не травил.

Полковник: Да полно вам… не травил он… конечно отравил. Вы господа, прежде чем выходить на палубу проверяйте хорошенько скафандры… граф у нас большой шутник…

Монтолон: Господа, господа, поверьте… он сам не знает что несет … Полковник: Это все из-за Альбины… ну сознайтесь граф… Он, видите ли, очень переживал, что его женушка спит с императором… даже дочурку от него родила…

Монтолон: Полковник, я же просил Вас заткнуться!

Полковник: А вот за такие слова, милый граф, можно и на дуэль нарваться. И все из-за кого… из-за Альбины… От смеха лопнуть можно… С ней же вся Великая Армия спала… А он императора мышьячком… Монтолон, вы же когда женились на ней, знали наперед что будете рогоносцем… вы же любите «булочки с маслом»…

Резкий удар метала о метал.

Художник: Что это?

Полковник: Не извольте беспокоиться… кессон открыли… значит подходим к берегу…

Врываются женские и мужские стоны, словно пришедшие из саундтрека порнофильма.

Художник: Не понимаю… слышишь? Эти всплывающие окна… Может ошибка в скрипте… не знаю… но всплывающие окна… куда не повернешься вокруг порносайты… и стон стоит над морем как в пыточной… того и гляди зависнем…

Проводник: Ну, перезагрузись.

Звук перезагрузки.

Щелчок кастаньет… 

Художник: Если я терпеть не могу шпинат, то лишь из-за того, что он бесформен, как свобода. Итак, мы снова в Камбриле и мне пять лет. Я на прогулке с тремя хорошенькими дамами.

                                      Шум деревьев. Журчание ручья.

Дама: Дай-ка мне ручку.

Художник: Она носит широкополую шляпу с вуалью, закрывающей лицо. Я даю ей руку — и это меня волнует.

Другая дама: Малыш, пойди-ка, полови бабочек. Нам… ну как тебе сказать…

Художник: Она намекает на кой-какие малые надобности. Я смущен и ревную к их секретам. Но я не отстаю, и, в общем-то, даже не собираюсь шпионить, как вдруг замечаю, что они делают что-то ужасно забавное. Моя красавица держится посредине, со смехом поглядывая на подруг, а они в шутку шлепают ее. Наклонив голову, она раздвигает ноги, при этом изящно подбирая юбки до высоты бедер. На какое-то время она замирает. В полной тишине проходит почти минута, как вдруг сильная струя бьет из-под юбок, тотчас же образуя между ее ногами пенистый островок. Дама под вуалью так поглощена, что не замечает моего остолбенелого внимания. Но вот она подымает голову, встречает мой взгляд — и насмешливо улыбается сквозь вуаль, еще больше волнуя меня. Мне ужасно стыдно, кровь как безумная, приливает и отливает. Пурпур заката сменяется сумерками. Уже стемнело, когда мы возвращаемся в Камбриль. Я не хочу давать руки ни одной из трех дам и держусь далеко позади, чувствуя, как сердце сжимается от горя и наслаждения. Моя красавица с вуалью хочет взять меня за руку. Но я не даю руки…

Щелчок кастаньет…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     - БУМммм! БУМммм! БУМммм!

- Pater noster, qui tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum…                                                                    ЧасычасыЧАСЫ.

                                      тикают … звенят… стучат…

 звук нарастает… грохочет…

- quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos …

Художник: Мои ноги обнажены. Одна приятельница, которая всегда восхищается мной, уже не раз намекала на красоту моих ног. Это поистине верно, но я считаю глупыми ее назойливо повторенные комплименты. Она сидит на земле, ее голова слегка опирается на мое колено. Вдруг она кладет руку мне на ногу — я чувствую еле ощутимую ласку ее трепещущих пальцев. И тут же вскакиваю, охваченный чувством ревности к самому себе. Отталкиваю свою поклонницу, бросаю ее наземь и топчу ногами что есть силы. Меня с трудом отрывают от нее, окровавленной.

Щелчок кастаньет…

Художник: У меня из глаз хлынули горькие, обжигающие слезы, безудержные, как детские рыдания. А когда слезы высохли, я снова увидел перед собой Гала, прислонившуюся к оливковому дереву в Кадакесе, Гала конца лета, наклонившуюся, чтобы подобрать блестящие от слюды камешки со скал на мысе Креус, Гала, плывущую так долго, что я уже не вижу ее маленькое улыбчивое лицо. Каждую из этих картин мой поток слез вернул мне еще прекрасней… Гала…

В полной тишине медленно и размеренно накатываются на берег песка тяжелые маслянистые волны.

Шлепанье ног и плеск воды.

Художник: Гала… я будто умер. Такая тишина. Может мы и взаправду все уже мертвые. И бредем по этому берегу по святой земле к трону Господню.

Федор Михайлович: Хоть бы птица, какая пролетела.

Художник: Солнце палит, вода-то, вода какая тяжелая. Говорят в ней, и утонуть невозможно.

Проводник: Так как, Федор Михайлович? Живы мы или уже умерли? Скажите, хоть что ни будь. Вы ведь столько в жизни наговорили и написали.

Федор Михайлович: Вот уж верно, наболтал, будь здоров. И заметьте в основном глупости. А что касается писаний … книжонок моих… ну да… пописывал детективчики для пропитания, было дело. Тоже, однако, ничего в них такого нет. Вы поймите, душа моя, важно ведь не то, что в книге написано, а то, что вы в ней прочитали.

Художник: Но Вы ведь столько писали о смерти…

Проводник: Вы дорогой, прямо таки специалист по летальному исходу…

Федор Михайлович: Смерть? Никто, слышите, никто, душа моя, о смерти ничего не знает, кроме самой Смерти. Родились у меня две сестрички-близняшки… Любочка и Верочка… Любочка умерла через несколько дней после рождения… Вы думаете, я помню ее смерть? Нет … хорошо я помню только как ее кормилица грудью кормила. Это помню. В основном грудь. Две массивные груди, из которых как из брандспойтов хлещет молоко…

Голоса и шаги по воде, удаляются.

Хлынул ливень…

Шум потока воды с небес накладывается на хрипы ржавого механизма грома…

- … nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos …

Капля упала со звоном…

ее звонкое звучание парит над ритмической какофонией грома и ливня…

И вдруг…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Капля… капля… капля…

                            Кап-кап…

                                     Кап-кап…

                                               Кап-кап…

звонкий механизм дождя…

Кап-кап…

Тик-так…

Кап-кап…

Тик-так…

Кап-кап…

Тик-так…

Кап-так-кап-так-тик-так-тик-так…

Течет время

- … sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis…

Художник: Я рисую своего  Христа,  и  вдруг замечаю, что он весь состоит из носорожьих рогов. За какую часть тела ни возьмусь, я словно одержимый изображаю ее в виде рога носорога. И лишь тогда — и только тогда, когда становится совершенным рог, обретает божественное совершенство и анатомия Христа.

Проводник: А потом, заметив, что каждый рог предполагает рядом перевернутый другой, ты начинаешь писать их,  цепляя друг за друга.

Художник: Конечно. Испокон веков люди одержимы манией постигнуть форму и свести ее к элементарным геометрическим объектам. Леонардо пытался изобрести некие яйца, которые, согласно Евклиду, якобы представляют собой совершеннейшую из форм. Энгр отдавал предпочтение сферам, Сезанн — кубам и цилиндрам. И только  Я, в пароксизме изощренного притворства поддавшись неповторимой магии носорога, нашел, наконец, истину.

Проводник: И за эту истину тебе заплатят неплохие деньги.

Художник: Заплатят… Еще в юности узнав о том, что Мигель де Сервантес, умер в чудовищной бедности, а Христофор Колумб умер в не меньшей нищете, да к тому же еще и в тюрьме…  я, настоятельно посоветовал себе  заблаговременно позаботиться о двух вещах: во-первых, постараться как можно раньше отсидеть в тюрьме (что  было  своевременно исполнено) и, во-вторых, найти способ без особых трудов стать миллионером. И это тоже было выполнено.

Проводник: К тому же бедность не благоприятствуют эрекции.

Вагнер. «Полет Валькирии»…

                                      На фоне…

Грохот водопада…

забивает голоса и персонажам приходится постоянно кричать, чтобы слышать друг друга.

Псевдопоэт: Вот Вы простите, роман «Воскресенье», сочинителя Толстого читали?

Проводник: Вы бы еще спросили нас, не воруем ли мы бутерброды…

Псевдопоэт: Простите, вы воруете бутерброды?

Художник: На то они и бутерброды, чтобы их воровать. Воровство благороднейшее из занятий человечества…

Псевдопоэт: Так вот разрешите мне напомнить вам одно место из романа. «В то время Нехлюдов, воспитанный под крылышком матери, в девятнадцать лет был вполне невинный юноша. Он мечтал о женщине только как о жене. Все же женщины, которые не могли,  по его мнению, быть его женой, были для него не женщины, а люди». По-моему это неправда. А как вы считаете?

Проводник: Что, по-вашему, неправда?

Псевдопоэт: Да о Нехлюдове. Будто он мечтал о женщине только как о жене. И вот это тоже неправда – что все женщины были для него не женщины, а люди. В девятнадцать-то лет! И зачем, не понимаю, так врать. Ему-то уж это стыдно. Француз Руссо в этом гораздо правдивей. Вы ведь читали «Исповедь»? В этой превосходной книге Жан Жак чистосердечно рассказывает, как он в восемь лет, благодаря уже развившемуся половому инстинкту, получал чувственное наслаждение, когда его порола тридцатилетняя мадмуазель Ламберсье, приходившаяся ему родной теткой. Однако я пойду, господа, а то меня уже санитары, небось, обыскались.

Художник: Санитары? Какие санитары?

Псевдопоэт: Из клиники. Здесь рядом, знаете ли, клиника для душевнобольных.

Проводник: Вы что же работаете врачом?

Художник: То-то я смотрю вас темы такие волнуют… психиатрические …

Псевдопоэт: Зачем же врачом. Я извините … пациент. Диагноз у меня, знаете ли… сексуальный маньяк… А какой диагноз поставили вам?…

- «Oremus»!

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

                                      Гремит гром…

Художник: Ночь. Балкон. У балкона человек точит бритву. Он смотрит на небо и видит сквозь стекло… Легкое облачко, приближающееся к полной луне.

 Проводник: Потом — лицо девушки. Ее глаза широко раскрыты. К глазу подносится лезвие. Облачко проплывает перед луной. Лезвие рассекает глаз.

- «Oremus»!

В полной тишине.

Смерть: Покойному царствие небесное со святыми силами! С праведным воинством архангела Михаила! Со ключами всевратными, с дланью всемогущею! С душами блаженными, со светами лучезарными!..  Нашими молитвами, божьей милостью! Упокой, господи, раба твоего!

Художник: Кого ты хоронишь?

Смерть: Человека.

Художник: Какого?

Смерть: Того, что еще не родился.

Поэт: Рано хоронишь.

Смерть: В самый раз.

Художник: Как его зовут?

Смерть: У него еще нет имени. У него еще ничего нет, кроме Смерти.

                                               Крик роженицы.

Поэт: Что это? Будто, звезды кричат от боли.

Смерть: Это крик роженицы.

Художник: Почему она замолчала?

Смерть: Тише… Тише…

                                               Детский плач.

Это Человек родился…Чтобы умереть.

Поэт: Как он кричит. Это крик радости.

Смерть: Это не надолго. Сначала это крик радости, потом крик обиды… боли…немощи…

Поэт: И мудрости…

Смерть: Это просто песенка, что он, бывало, пел в чреве матери.

Поэт: Посмотри, упала звезда.

Смерть: Это его мать. Упокой, господи, рабу твою!..

- «Oremus»!

Отдаленные крики детей на улице

Художник: Мне видятся двое рыцарей. Один из них наг, а второй… тоже  голый. Каждый из них вот-вот готов пуститься в путь по одной из двух  совершенно симметричных улиц, и их кони, одинаково подняв одну ногу, уже устремились вперед. Но одна из  улиц залита холодным, безжалостным  светом объективности, вторая же заполнена ясным, словно на свадебных  торжествах рафаэлевской  мадонны, прозрачным воздухом, который обретает вдали безупречную чистоту кристалла. Внезапно одну из улиц  заволакивает  непроницаемый туман, он все густеет, превращаясь в какую-то непроходимую свинцовую тучу.  Оба  рыцаря  -  это  два Дали.

Щелчок кастаньет…

Художник: Один из них принадлежит Гале, другой — тот, каким бы он  был,  если  бы никогда ее не встретил. Может это носорог?

Раздавшийся звук не могла произвести естественная природа.

Щелчок кастаньет…

- Баю-баю, баю-баю,

Баю-баю, кто идет,

Кто привел коня на речку?

Только конь воды не пьет.

Колокол на церкви Сан Пере…

                                     — БУМ!

Шаги…

                            Громко захлопнулось окно…

Репортер: Господин Дали, это правда, что вы недавно написали портрет своей жены с двумя жареными котлетами через плечо?

Художник: Да, это так, но котлеты не жареные, а сырые.

Репортер: Почему?

Художник: Потому что жена тоже сырая.

Репортер: А какая же связь между котлетами и вашей женой?

Художник: Я люблю котлеты и люблю свою жену. Не вижу причины не изображать их вместе.

Шум реки. Пение экзотических птиц.

Перестук колес конных экипажей,

отдаленный шум голосов людей гуляющих на пикнике.

Гете: Приветствую вас, господа. Позвольте представиться – главный советник при Президенте-герцоге и великом вожде Племени Белого орла доктор Гете. У нас тут, знаете ли – демократия. Даже подумываем отменить праздничное поедание заключенных, пленных и больных. Вы, конечно же, думаете, что поедать пленных и заключенных это недемократично?

Художник: Я думаю, не приснилось ли мне все это.

Гете: А даже если и приснилось? Что же в этом плохого?

Художник: Вы что-то там говорили о поедании ближних своих.

Гете: Нет. Я говорил о демократии. У каждого народа свои обычаи демократии. Вот, например, конституция во Франции, зиждется на совсем ином фундаменте, нежели конституция в Англии. Во Франции подкупом можно добиться чего угодно, да что там говорить, вся Французская революция держалась на подкупе. А вот Англия совсем иное дело. Англия страна торговли. Подкупом там ничего не добиться, но зато можно купить все что угодно. Вот мы и подумываем, не завести ли и себе такие же порядки. Скажем, вместо того чтобы попросту бесплатно поедать своих врагов и вызывать нарекания во всем мире по поводу нашей недемократии, можно делать то же самое, но уже за деньги, как это делается во всем цивилизованном мире.

Проводник: Простите, что перебиваю, любезный, но вы не подскажите, как нам отсюда выбраться?

Гете: Попробуйте проснуться.

- Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor…

Художник: После смерти… После смерти… После смерти… После смерти… После смерти…

- lavabis me, et super nivem dealbabor…

Галлы… Галлы… Галлы…

Монотонный шум дождя…

Депрессия…

Дождь хлещет по окнам…

По тротуару…

журавли улетают…

Стук в Дверь…

Депрессия…

Печальный вздох…

Шаги по жидкой глине…

         Гром в дали…

                                               Стук кастаньет…

               полет шмеля…

 скрипки,

            жалобно виолончель

Депрессия…

- Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor: lavabis me, et super nivem dealbabor…

Звонок в дверь…

                                     Невнятные голоса

Прости, я должен надеть маску Дали.

- Двадцать пятое число -

                        День Святого Жака,

                        А на Площади  Быков

                        Праздничная драка.

                        Распалились все в момент,

                        И по той причине

                        Рвались сжечь монастыри

                        Местные  мужчины.

Проводник: Тебя словно подменили…

Звуки тонут поглощенные толстыми стенами.

Тишина.

Шарканье мягких тапочек, невнятное бормотание.

Неожиданно взрыв голосов — вопли, вой, кошачье улюлюканье.

А за раскрытым окном, где-то вдалеке морской прибой и крики чаек.

Неожиданный бой часов.

Санитар: Просыпайтесь, больной. Подъем! Хватит дрыхнуть.

Художник: Что? Где я?

Проводник: Да по-прежнему в дурдоме, где же еще?

Санитар: Давай принимай свою таблетку и не морочь мне голову…

Художник: Не нужны мне никакие таблетки.

Санитар: А вот это не тебе решать.

Художник: А кому?

Санитар: Доктору. Давай, глотай – нет у меня времени здесь твои закидоны выслушивать.

Художник: Не буду.

Проводник: Слышь, паря, ты не выделывайся, не то вколют в зад – заплачешь…

Санитар: Ну, я долго ждать буду?

Проводник: Давай паря, закидывайся, не тяни, а то ведь хуже будет.

Художник: Ладно, давай свою таблетку…

                            Рев огня…

                                          Звук лопающихся стекол…

                                                                           Крики вдалеке…

Близко…

 звонит колокольчик…

                            долго и настойчиво…

Художник (голос старческий, дребезжащий): Эй… Пожар!.. Кто-нибудь… вынесите меня отсюда… Мой друг Лорка… Кто-нибудь… Я сгорю…

Поэт: Ты должен сам выбраться отсюда, никто за тобой не придет.

Художник: Но ведь я сгорю.

Поэт: Поверь – это не так страшно. Я вот умер и все же живу…

Художник: Это твои стихи живут…

Поэт: Как знать…

Художник: Эй… Кто-нибудь… вынесите меня… Кто-нибудь… Я сгорю… Это ведь я придумал картинку для «Чупа-чупса»… Кто-нибудь…

Поэт: Зато в твою честь назовут кратер на Меркурии и астероид.

Художник: Да черт с ними… Вытащите меня…

Поэт: Попробуй выбраться сам.

Художник: Да-да… я … сейчас…

                            Звук падения тела…

                   Тяжелое дыхание… шуршание тела по полу.

Грохот волн бьющихся о скалы.

Глухой стук молотка по дереву…

Мимо на дикой скорости проносятся автомобили.

Скрип тормозов.

Удар железа о тело…

 Художник: На лице персонажа появляется выражение почти смертельного ужаса. Кровавая слюна льется у него изо рта на обнаженную грудь девушки.

-… sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis…

Тревожный стук в дверь…

женский плачь…

Художник: В роялях лежат трупы ослов. Их ноги, хвосты, крупы и экскременты переполняют эти обители гармонии. Мы видим большую ослиную голову, свесившуюся на клавиатуру.

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Шум настройки оркестра…

тревожный крик ворона…

тихий плачь скрипки…

топот ног…

Художник: Бескрайняя пустыня. Посреди нее – Поэт и девушка, по грудь закопаны в песок, слепые, в разорванной одежде, под палящими лучами солнца, облепленные роем насекомых.

Звук плывет, деформируется. Кажется, что это сон, а может это сон и есть.

Рев бластеров,

крики слонов,

грохот танков

и чавканье катапульт…

Вербовщик: Вы давно в наших краях?

Художник: Мы здесь не более трех мгновений.

Вербовщик: Тогда приветствую вас в столице снов.

Художник: Вы хотите сказать, что вы сами и все вокруг нам снится?

Вербовщик: С тех пор как великий Ганнибал взял штурмом эту дыру, все так думают. Но наш полководец знает что делает. Уже вторую луну мы набираем новую армию, грузим слонов и верблюдов на тяжелые космолеты…

Художник: Зачем?

Вербовщик: Ну, этого не знает никто. Ходят разные слухи. Одни говорят, что предстоит высадка на Марс, другие – что задуман рейд вглубь материка. С тех пор как баловник Клинтон поиграл с малышкой Моникой такого оживления в газетах я, пожалуй, и не припомню.

Художник: Слоны, Марс, Клинтон… Кто такой этот Клинтон?.. бред.

Вербовщик: А вот с такими словами братец следует быть осторожным.

Проводник: Спасибо за разговор, добрый человек, но…

Вербовщик: Спасибом не отделаешься любезный. Как насчет того чтобы вступить в Великую армию?

Художник: Зачем?

Вербовщик: О, вас ждут потрясающие впечатления. Вам присниться, что вы завоевываете …

Проводник: В таком сне и убить ведь могут?

Вербовщик: Ах, это? Ерунда. Вы будете вознаграждены. Вам присниться такая награда, о которой такие черви как вы даже и мечтать-то не могут.

Художник: Интересно, что за награда, может порадовать меня, после того как я умру.

Вербовщик: Вам присниться, что Вы стали богаты как Крез, живете на берегу Лазурного моря в белой вилле в окружении прелестных наложниц и что вы бессмертны.

Художник: А если надоест?

Вербовщик: Что?

Художник: Все. Вилла, наложницы, бессмертие…

Вербовщик: Никаких проблем. Надоело бессмертие? Тогда добро пожаловать к нам. И уж поверьте, здесь вы обязательно встретите меня. И запишитесь в нашу великую армию.

Тонкий пронзительный звук, будто струна оборвалась.

Тяжелый гул волн бьющегося о борт северного моря, крики гагар, грозное завывание ветра, пыхтение паровой машины, лязг допотопного железа.

Гулкие шаги по металлической лестнице, хлюпанье бронированной двери.

Капитан: А, это вы, заходите, заходите.

Художник: Мы хотели бы поблагодарить вас за гостеприимство.

Капитан: Ну что вы, господа. Вообще-то обычно мы пассажиров на борт не берем, но война, знаете ли… так что приходится делать и необычные вещи. Монитор мой мало приспособлен для гражданских путешественников — гарь, угольная пыль, матросский мат, да и немецкая подводная лодка того и гляди, загрузит тебе торпеду в трюм. Но вы уж потерпите, бога ради, тут и ходу то — всего двадцать минут. А вообще сущее безумие.

Художник: Да, в этом море, есть что-то такое от чего можно сойти с ума.

Проводник: У вас радио? Есть, какие ни будь новости?

Капитан: Да все шифровки, шифровки… Я же говорю чистое безумие. Вот вчера возле берегов Архангельска видели две немецкие каравеллы. Наша разведка засекла у них на борту новейшие ракетные системы «Паларис». Но бог миловал.

Художник: Да уж действительно дурдом… простите капитан, мне показалось, я видел на борту женщину…

Капитан: Мадмуазель Алису? Красивая баба. Но держитесь от нее подальше…

Художник: Вот уж не думаю, что она чем-то опасна.

Капитан: Опасна? Нет. Безумна. У нее, знаете ли, на почве плотской любви крыша поехала. Взяла себе в голову, что она то ли Федра, то ли Пьеретта и, заметьте хорошенькая манера, стала по ночам разгуливать по улицам в чем мать родила и мужиков пугать. Говорят, у одного известного промышленника от такого зрелища полная импотенция случилась.

Художник: Что, так нехороша?

Капитан: Напротив, хороша замечательно… однако же… н-да… Вот ее родственники и запроторили в швейцарскую клинику на лечение. А тут война. Вот, извольте от самого Берна на борту баба, а это любой моряк знает к беде. Да еще такая. Она у меня на борту, знаете ли, тоже попыталась голой жопой светить, но не тут-то было, я ее в каюту, на ключ и сиди до самого пункта назначения. А то у нее, видите ли, чешется, а у меня матросики нервничают. Я же говорю чистое безумие.

Художник: Но доктор-то у вас на борту хоть есть?

Капитан: Да и доктор, и санитары, и весь прочий персонал имеется, но сейчас они, знаете ли, в кочегарке.

Пароходный гудок

Шумы операционной.

Ровный гул помпы аппарата искусственного дыхания. Звяканье инструментов, попискивание кардиографа.

Внезапно попискивание на мгновенье прерывается, а затем переходит в визгливый однотонный вой.

Голоса:

- Больной уходит…

                   — Быстро, быстро….

- Укол в сердечную мышцу…

- Шевелитесь…

- Он уходит…

- уходит…

- уходит…

Вой нарастает, ширится, деформируется.

Голос: А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас… Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же делают и мытари?

Проводник: Энтер. Перезагрузка.

Гул кардиографа нарастает.

За окном шумит город.

Грохот кебов по булыжнику смешивается с криками разносчиков газет, умом толпы, звоном колоколов.

Где-то вдалеке шумит море, набегая на обрывистые берега одетые в камень, да кричат чайки.

Потом окно захлопнулось, и наступила тишина.

Проводник: Профессор, вы здесь?

Максвелл: Куда же я денусь? Как ваше путешествие?

Проводник: Мы никак не придем к его началу…

Художник: Этот мир расползается под пальцами…

Проводник: Мы заблудились…

Максвелл: Это невозможно.

Проводник: Но мы ведь заблудились все-таки.

Максвелл: Вовсе нет, вы просто забыли девиз нашей компании — «Initium sapientiae timor domini».

Проводник: «Начало мудрости – страх божий».

Раздался звук долгий и протяженный, который не могла произвести естественная природа.

… задребезжал телефонный звонок…

Поэт: Скоро ночь.

Щелчок кастаньет…

Поэт: Странно устроен человек: он торопится к концу, перескакивает через страницы, чтобы увидеть обложку второго тома.

- «Oremus»!

Отдаленные крики детей на улице

Художник: Он называется…

И опять долгий и протяженный, нереальный звук…

Поэт: (просто). Жизнь.

Художник: Гала…

Шелест шелка…

Пожар- треск огня, шум воды, далекий вой серен…

- твой прохладный живот не боится ветра,

ледовитых лучей, студеных касаний,

скользящих, как грубые руки, сминая тепло лепестков,

молочную бледность луны, сочащейся в ночь.

Художник: В чудесном театрике сеньора Трайтера я увидел то, что перевернуло мне всю душу, - я увидел русскую девочку, которую в тот же миг полюбил.

громкие, словно удары… звуки шагов по песку…

Мою русскую девочку, укутанную в белый мех, куда-то уносила тройка …

 Тяжелое дыхание женщины

То была Гала? Я никогда в этом не сомневался - то была она…

Она призналась, что приняла меня за противного и невыносимого типа из-за моих лакированных волос, которые придавали мне вид профессионального танцора аргентинского танго…

Громко захлопнулось окно…

Полусумасшедшего… И чего-то ждала - воплощения ее собственных мифов. Считала, что я, может быть, смогу стать этим воплощением.

Хлопанье крыльев…

Рев водопада…

Резкий удар метала о метал…

Звон разбитого стекла…

Журчание  родника…

Шум толпы…

Я разрешаю Гале иметь столько любовников, сколько ей хочется. Я даже поощряю ее, потому что меня это возбуждает.

Колокол на церкви Сан Пере…

                                                                  — БУМ!

О, Гала… с тобой я еще будто не родился…

Проводник: Расскажи о своей внутриутробной жизни.

Художник: Мне было хорошо, как в раю…

Проводник: А он какой — этот рай?

Художник: Наберитесь терпения… Это мягкий, недвижный, теплый, симметрично-двоящийся и вязкий рай. Два глаза то приближаются ко мне, то удаляются, перемещались то направо, то налево, то вверх, то вниз. Перламутрово переливаясь, они медленно уменьшались, пока не исчезали совсем… световые и цветовые пятна воскрешают нимбы ангелов…

-         Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in…

Проводник: Что еще ты там видишь?

Художник: Смерть… твою и мою…

Щелчок кастаньет…

Проводник: Ты наверное, лжешь… Приходится верить тебе на слово… мертвые молчат и что там после смерти нам живым не узнать…

 Художник: Не обязательно умирать, чтобы все узнать о смерти… Достаточно заснуть. Во сне человек хоть ненадолго приближается к состоянию рая, пытаясь восстановить его в мельчайших подробностях. Ломаются подпорки — и мы падаем… когда целиком погружаемся в сон. А внезапно проснувшись с бешено колотящимся сердцем, мы не сомневаемся, что это потрясение — реминисценция изгнания из рая при рождении.

Щелчок кастаньет…

Глядите! Родился Сальвадор Дали. Стих ветер, небо ясно. Средиземное море спокойно, и на его гладкой поверхности радугой сверкают семь лучей солнца, как на рыбьей чешуе.

Часы…

Т-иии- к

Т-иии- к

Т-иии- к

Миру придется немного потесниться, и еще вопрос, вместит ли он гения!

 Зеленый шум.

Щелчок кастаньет…

Думаю, мне не легче было родиться, чем Творцу — создать Вселенную. По крайней мере, он потом отдыхал, а на меня обрушились все краски мира.

Щелчок кастаньет…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     - БУМммм! БУМммм! БУМммм!

- Pater noster, qui tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum…                                                                   ЧасычасыЧАСЫ.

                            тикают … звенят… стучат…

звук нарастает… грохочет…

Я вспоминаю летние грозы, от которых мы детьми прятались под столом, покрытым скатертью, устраивали укрытия из стульев и покрывал, чтобы поскорее спрятаться там и закрыть глаза. И когда снаружи раздавались раскаты грома, сердце замирало от наслаждения!

Не закрывая глаз, я видел тени, чернее реальной темноты, и фосфорические круги, из которых являлась пресловутая глазунья. Пламенеющие яйца смешивались, наконец, в мягкий и бесформенный белый омлет, растекающийся вширь, тягучий, принимающий по моему желанию любые очертания, то скручивающиеся, то разворачивающиеся. Механические предметы становились моими злейшими врагами — и даже часы должны были размякнуть или растаять.

Пушечный выстрел.

Звон цикад…

звуки саксофона…

скрип мельничных жерновов…

накладываясь друг на друга…

Колокол застонал…

Пересыпается песок…

                   Звук шагов по песку…

                                               Детский смех…

Если говорить о времени, то это — то же самое, что и движения Парковых  ножниц, прерывающих, дробящих, истончающих нить нашего существования.

Потом окно захлопнулось, и наступила тишина.

Максвелл: В виртуальном мире возможно все. Тем более что ваше время столь же виртуально, как и вы сами.

Проводник: Ах, оставьте эти парадоксы. Лучше подскажите, за что ухватится, как найти…

Максвелл: А вы не ищите. Никакое явление нельзя описать чисто феноменологически. Так же невозможно абсолютизировать и гипотетическое его описание. Изберите середину и вы придете к методу аналогий, при котором можно привлекать физические отношения в уже изученных явлениях и учитывать данные характеризующие новые явления. А поскольку, как известно из всех отраслей науки механика наиболее нам доступна, то механические аналогии, как самые наглядные, самые ясные и понятные даже таким недоумкам как вы, в данном случае вполне уместны и закономерны.

Проводник: Профессор, это бред.

Максвелл: Конечно бред. Однако в этой бредовой реальности виртуального мира, он и есть истина.

Раздался звук долгий и протяженный, который не могла произвести естественная природа.

Шумы операционной.

Ровный гул помпы аппарата искусственного дыхания. Звяканье инструментов, попискивание кардиографа.

Внезапно попискивание на мгновенье прерывается, а затем переходит в визгливый однотонный вой.

Художник: Всю жизнь моей навязчивой идеей была боль, которую я писал бессчетно.

Голоса:

- Больной уходит…

- Быстро, быстро….

- Укол в сердечную мышцу…

- Шевелитесь…

- Он уходит…

-  уходит…

-  уходит…

Вой нарастает, ширится, деформируется.

Проводник: Загрузка завершена. Нажмите энтер.

Федя:  А не послать ли нам за шампанским, братец, устрицами и плодами к Елисееву?

Художник: Какое там к черту шампанское? Да и откуда ему здесь взяться?

Проводник: А что? В системе есть все… все чего душа пожелает. Только связи надо понять. Здесь все и всё от кого-нибудь или отчего-нибудь зависят. Ты как считаешь Феденька?

Федя: Каждый, от кого ни будь, зависит. А если и не знает от кого точно, то уж знает от чего, но все равно зависит.

Художник: Нажмите энтер… Федор Михайлович…

Федя: А боли не боитесь?..

Художник: Страдая я развлекаюсь. Это мой давний обычай… Должна же быть у всего этого цель…

Проводник: Какая цель.

Художник: Как же без цели?…

Проводник: Ну, цель зависит… Феденька, а почему поступают так или так … программа велит?…

Федя: Гордость. Каждый ущемлен в своей гордости, каждому думается, что вот обошла его программа, обидела, не дала того, к чему поманила однажды…

Художник: Ну… Я всегда говорил, что мёд слаще крови. А не наоборот… много ли человеку нужно?

Федя: Много? Шинели? Статского советника? Какой еще бонус? На чем он остановиться захочет в стремлениях своих, где та черта, дойдя до которой он скажет: «Ну вот, теперь я совсем доволен, и ничего мне больше не надо». Да и кто так скажет? Свинья как-нибудь, а не человек!

Проводник: Да уж… человеку много надо.

Федя: Бесконечно много. Шинель, чин статского советника, женщин… бонусы… бонусы…бонусы

Художник: Это что символ…

Проводник: Символ… Н-да… вот он вред образования. Всему название надо подобрать.

Федя: Да, много душе человеческой нужно, и ни на чем она не остановится, брат, ни на чем не успокоится – ни на шинели, ни на статском советнике, ни на королевстве испанском, потому что и сам король испанский покойным быть не может, коли английская королева владычицей морей себя объявила. А какое казалось бы, дело испанскому королю до бредней английской королевы. Нет, брат, пока человек не захочет объявить себя самим господом богом и заместить его – никогда он прежде не остановится, а поскольку богом он стать не может – мучается и завидует.

Художник: И это все?

Проводник: Нет. Можно стереть, удалить программу, умереть, нажать энтер и продолжить путь…

Художник: И что потом?

Проводник: Потом ты, возможно, сможешь перейти на другой уровень

Гул кардиографа нарастает.

Художник: Поэт умер, расстрелян в Гренаде.

Поэт:   Оле!

Художник: Лучший друг моей беспокойной юности.

Поэт:   Оле!

Художник: По меньшей мере, пять раз на день поминал он свою смерть. Он  придумывал  мизансцены,  изображал  ее  мимикой,  жестами.

Поэт:   Смотрите, каким я буду в момент своей смерти!

 В кудрях у Гвадалквивира

 Пламенеют  цветы граната.

 Одна — кровью, другая — слезами

 Льются реки твои, Гренада

Художник: Оле! В последний раз я видел  его в  Барселоне. Но всякий раз, когда, опустившись в глубины одиночества, мне удается нанести на холст запредельный мазок, мне неизменно слышится его хриплый, глуховатый крик…

Поэт:   Оле!

-         Only you and you alone can thrill me like you do,

     And to fill my heart with love for …

- Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta…

Щелчок кастаньет…

                                     Пауза.

Альбенис. «Испанская сюита»…

         На фоне…

Отдаленные крики детей на улице

… задребезжал телефонный звонок…

Плеск волн. Хлопанье весел по воде.

Крики надсмотрщиков, звон кандалов, удары бича.

Перезвон мобильного телефона.

Художник: Ты не объяснишь мне, откуда на борту римской галеры мог взяться мобильный телефон.

Проводник: Запросто. Какая-то ошибка в настройке программы.

Художник: Ну и что прикажите делать?

Проводник: А ты возьми трубку?

Художник: Але?

Женский голос: Вас приветствует секс по телефону.

Проводник: Вот извращенцы.

Женский голос: Я влажная и горячая.

Художник: А я холодный и сухой. Прощай родная.

Женский голос: Почему?

Проводник: Перезагрузись. Просто перезагрузись.

Щелчок. Звук перезагрузки…

Заглушает духовой оркестр и ритмичное топанье ног аккомпанирующее нарастающему…

Дождю…

Метели…

Пению птиц…

Стрекоту цикад…

Колокол на церкви Сан Пере…

                                     — БУМ!

Шум реки.

Перестук колес конных экипажей, отдаленный шум голосов людей гуляющих на пикнике.

Художник: Здравствуйте доктор Гете, вы опять приснились мне? Я давно хотел у вас спросить…

Гете: Ах, оставьте… И вы туда же. Мелкость. Мелкость. Мелкость. Заметьте, никогда бы я не познал людской мелкости, никогда бы не понял, как мало интересуют людей подлинно великие цели, если бы не подошел к ним с моими естественноисторическими методами исследования. Тут-то мне и открылось, что для большинства людей все и наука, и искусства, и путешествие, и даже, пардон, занятия любовью является лишь средством к существованию, и они готовы обожествлять даже собственное заблуждение, если оно их кормит. И хватит об этом – вам пора просыпаться.

Голоса тонут поглощенные толстыми стенами.

Тишина.

Шарканье мягких тапочек, невнятное бормотание.

Неожиданно взрыв голосов — вопли, вой, кошачье улюлюканье.

А за раскрытым окном, где-то вдалеке морской прибой и крики чаек.

Неожиданный бой часов.

Проводник: Ну, вот мы и на месте…

Художник: Пришли, значит… а куда…

Проводник: Как это куда? Самое правильное место на планете. Сюда можно сказать без остановки стремиться все прогрессивное человечество… торопиться… рвется… катиться…

Художник: Что же это за место такое?

Проводник: Дурдом…

Художник: Ты хочешь сказать, что мы… как бы это сказать… ненормальные что ли?

Проводник: Да.

Художник: И все эти люди вокруг тоже?

Проводник: Друг мой, что значит ненормальные? Что такое норма? Кто ее определил?

Художник: Ну, как же это знают все. Там за окнами – нормальные люди, нормальная жизнь…

Проводник: А здесь ненормальная значит? Глупости все это. Вот кто-то сказал, что разгуливать без штанов ненормально. Пройдешься по улице в таком виде – сразу сюда угодишь. А скажи мне друг мой, у тебя в сорокоградусную жару яйца не потеют в штанах, тебе удобно каждый раз расстегивать ширинку, когда хочется помочиться или заняться сексом? Это вообще нормально нацепить на себя искусственную шкуру и делать вид, что ты существо иного рода, чем таракан или шимпанзе? Ты с другой планеты, из другого материала? Скажи, тебе вообще штаны нужны?

Художник: Ну… в общем-то, нет.

Проводник: Вот. Так кто же не нормален? Тот, кто ведет себя соответственно природе или тот, кто установил себе дурацкие правила и мучается от них.

Художник: Ты предлагаешь мне ходить без штанов?

Проводник: Ну, зачем же сразу так радикально. Ладно, у нас нет времени. Давай шевелись, идем…

Художник: Куда?

Проводник: К ненормальным.

Белый шум. На фоне…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм! БУМммм! БУМммм!

Дождь хлещет по окнам…

-         Pater noster, qui tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum…       

Щелчок кастаньет…

Проводник: Ты все-таки ненормальный. Зачем ты тогда напал на этого ученика-скрипача, ведь ты почти не знал его?

Художник: Я ведь и сам был тогда учеником.

Проводник: Это ничего не оправдывает.

Художник: Я восхищался им из-за его таланта… Я только растоптал его скрипку, чтобы доказать ему превосходство живописи над музыкой.

Проводник: Но как ты доказал это?

Художник: Ботинками.

                                       Шум толпы.

Проводник: Это ничего не доказывает и не имеет никакого смысла.

Художник: Мне отлично известно, что это не имело смысла для большинства моих товарищей и даже для большинства профессоров, зато мои ботинки так не думают. Ботинок — самый реалистически мужественный предмет.

Скрепит ржавый механизм грозы…

Колокол на церкви Сан Пере

                                     — БУМммм!

Шумы операционной.

Ровный гул помпы аппарата искусственного дыхания. Звяканье инструментов, попискивание кардиографа.

Внезапно попискивание на мгновенье прерывается, а затем переходит в визгливый однотонный вой.

Голоса:

- Больной уходит…

- Быстро, быстро….

- Укол в сердечную мышцу…

- Шевелитесь…

- Он уходит…

 - уходит…

- уходит…

Вой нарастает, ширится, деформируется.

Художник: Смерть… смерть… сколько можно одно и то же…

Проводник: Глючит… глючит программка… Все эгоизм человеческий…

Голос: Человек любит самого себя…

Федя: Может… ну кажется, вполне… в основе любой программы, любых поступков и устремлений всегда лежит та же мысль о собственной выгоде, собственной личной пользе, личном удовольствии, личном благе…

Проводник: Ну вот, окончательно зависла…

Художник: Какая к черту может быть выгода у программы? Какое личное благо?

Федя: Да, что-то с этим файлом не так…

Проводник: Я же говорю глючит. Мы же должны смирненько так совершать свое посмертное путешествие так сказать по кругам ада… или рая… или что Там есть или чего Там нет… а не рассуждать здесь на отвлеченные темы…

Голос: Человек любит приятное и не любит неприятного, следовательно, при внимательном исследовании побуждений, руководящих людьми, оказывается, что все дела, хорошие и дурные, благородные и низкие, геройские и малодушные, происходят во всех людях из одного источника: человек поступает так, как приятно ему поступать, руководится расчетом, велящим отказываться от меньшей выгоды или меньшего удовольствия…

Гул кардиографа нарастает…

визгливый однотонный вой.

Шумы операционной.

Где-то далеко голоса:

- Больной уходит…

- Быстро, быстро….

- Укол в сердечную мышцу…

- Шевелитесь…

- Он уходит…

- уходит…

- уходит…

Вой нарастает, ширится, деформируется.

Художник: Я умер? Где я? Что это за место?

Федя: Ты внутри системы.

Художник: Системы? Какой еще системы.

Федя: Ну, вроде того, как бы закончилась твоя внешняя программа, и ты вернулся.

Художник: Бред. Я умер.

Федя: Жив ли ты, умер – не тебе решать. В Евангелие от Иоанна сказано: «Истинно, истинно глаголю вам: аще пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет многа плода».

Художник: Я умер и ты мой проводник в царстве мертвых.

Федя: Я не проводник. Проводник он сейчас за нами обоими придет. А я здесь, как и ты — умираю.

Художник: Сердечко шалит?

Федя: Да нет. С сердцем у меня все в порядке. Даже слишком. Казнят меня тут. Вона видишь, солдаты уже и ружья подняли. Что если б не умирать?!

Художник: Ну да, жизнь повернуть назад – все по-другому было бы?

Федя: Не знаю. Не уверен. Но что же с душей моей приключилось в этот миг. До каких судорог ее доводят этим ожиданием смерти? Подумайте, если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, все это от душевного страдания отвлекает… А ведь главная, самая сильная боль может быть не в ранах, а вот, что вот знаешь наверное, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас – душа из тела вылетит… и что человеком уж больше не будешь, и что это уже наверное; главное то, что наверное… тут всю эту последнюю надежду… отнимают наверное: тут приговор… и сильнее этой муки нет на свете… Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия.

Офицер: Снять шапки. Ружья!!! На плечо!!! Товсь!!!

Проводник: Фу. Чуть не опоздала. Чмошник какой-то, хакер поганый опять в систему влез. Жизни от них нет. Вы уж простите меня… сами понимаете… зависла программа, и хоть умри…

Федя: Сейчас пальнут.

Проводник: Эко ты Феденька губень раскатал. Пальнут… Тоже сказал… приговор-то сейчас пожизненным заменят, так что жить тебе еще и мучиться здесь пока в энтер пальцем не ткнут.

Гул кардиографа нарастает.

Художник:  Леонардо сравнивал смерть после полной жизни с наступлением сна после долгого трудового дня. В этом сне будет моя литургическая коррида с танцующими перед носом у быка отважными священниками, которых по окончании представления должен унести в небо  вертолет. Потом в небе вспыхнет экран. И все увидят подлинную  историю  одной  женщины, страдающей паранойей, которая влюблена в  тачку, постепенно  обретающую  все атрибуты некогда любимого ею человека, чей труп везли на этой самой тачке. В конце концов, тачка обретает плоть и кровь и превращается  в  живое существо. Перед зрителями предстанут пять белых лебедей, которые тут же один за другим взорвутся прямо у них на глазах. Лебеди будут  заранее начинены самыми настоящими гранатами, снабженными такими специальными взрывными устройствами, которые позволят с предельной ясностью увидеть, как будут разлетаться клочья птичьих потрохов и веером расходиться следы, прочерченные осколками гранат. Потом сцена у  римского фонтана Треви. В домах, выходящих на площадь, внезапно откроются окна, и из них прямо в фонтан один за другие выпадут шесть носорогов. Всякий раз, когда  в  воду  плюхнется очередной носорог, над ним сразу же раскроется вынырнувший со дна фонтана черный зонтик. В другом эпизоде — рассвет на парижской площади Согласия, через которую во всевозможных направлениях будут медленно проезжать на  велосипедах две тысячи католических священников. Потом  я покажу сотню испанских цыган,  которые будут на одной из улиц Мадрида убивать и расчленять слона. В конце концов, от него останется только один голый, лишенный всякой плоти скелет. В тот момент, когда из-под плоти толстокожего гиганта начнут проглядывать ребра, двое цыган ни на минуту не перестающих напевать  фламенко, стремясь завладеть самыми  лакомыми  потрохами, залезут внутрь костяка животного. Потом эти двое ссорятся, между ними начинается  поножовщина, тем временем оставшиеся снаружи продолжают расчленять слона… Да, не забыть бы еще о сцене песнопения, где Ницше, Фрейд, Людовик  XI Баварский и Карл Маркс, по очереди отвечая на вопросы, будут с непередаваемой виртуозностью распевать на музыку Бизе свои доктрины.  Вся эта сцена будет происходить на берегу озера Вилабертран, в самом центре которого, дрожа от холода и по пояс в воде, будет стоять женщина  очень преклонного возраста, одетая как самый настоящий тореадор, а наголо обритую голову вместо шляпы украсит с трудом удерживаемый в равновесии омлет с душистыми травками. Всякий раз, когда омлет будет сползать и  падать в воду, некий Португалец будет заменять его на новый. В конце зритель увидит стеклянную лампочку, которую используют в канделябрах, она будет то становиться совсем тонкой, то вновь утолщаться, то меркнуть, то опять расцветать светом, то расплываться, то снова обретать четкие очертания.

За окном шумит город.

Потом окно захлопнулось, и наступила тишина.

Максвелл: Мир полон терминами. Здесь всех кто занимается кватернионами, называют «наблудистами» и вовсе не потому, что они много блудят, а в честь древнеассирийского музыкального инструмента, который называли «набла». Мир полон названиями. Что вы скажите о демон-страции? О де-терминации? А как вам нравится тронно-галерейная кислота? Да, друзья мои таков это виртуальный мир, он есть лишь термины, обозначенные терминами в которых один смысл громоздится на другой.

Раздался звук долгий и протяженный, который не могла произвести естественная природа.

Художник: Помнится, я уже как-то видел все это в одном из своих исполненных мании величия снов. Тут было все: и горячий кролик, и две выбритые подмышки, и анархия, и хамса, и абсолютная монархия, горячий кролик, желчь, подмышки, желчь, желчь…

Шум большого порта.

Плеск воды, крики чаек, хлопанье парусов и гул голосов.

Говорят, где-то здесь стоит памятник Смеющемуся человеку. Отчего он смеялся?

Проводник: А разве это не смешно?

Художник:  Что это?

Проводник: Наша жизнь. Наше бесцельное путешествие. Наша дорога в Никуда.

Художник:  Действительно забавно.

Проводник: Ну, вот он и смеялся. Впрочем, он плохо кончил.

Художник:  Расскажи мне его историю

Проводник: История банальная, как и все другие истории. У Смеющегося человека всегда есть враги. И рано или поздно им удается его поймать и убить.

Художник:  И его убили?

Проводник: Он носил алую маску на лице. Маску, сшитую из лепестков мака. В предсмертной судороге он сорвал ее с лица, ветер подхватил маску и забросил на фонарный столб. И его алое лицо еще долго корчилось на ветру.

Пушечный выстрел.

Вот и пушка отметилась полуднем. Пора.

Тяжелый гул волн бьющегося о борт северного моря, крики гагар, грозное завывание ветра, пыхтение паровой машины, лязг допотопного железа.

В эту какофонию врываются женские крики, стоны и завывания.

Пароходный гудок.

В него вплетаются громкие, словно удары…

звуки шагов по песку…

Щелчок кастаньет…

                                      Пауза.

Альбенис. «Испанская сюита»…

         На фоне…

                   Стук топора…

 скрип тележного колеса…

лязг ножей  …

жужжанье мух… 

Глухие раскаты грома…

Шум волн…

- «Oremus»!

Щелчок кастаньет…

- Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta…

Шумы операционной.

Ровный гул помпы аппарата искусственного дыхания. Звяканье инструментов, попискивание кардиографа.

Внезапно попискивание на мгновенье прерывается, а затем переходит в визгливый однотонный вой.

Голоса:

- Больной уходит…

- Быстро, быстро….

- Укол в сердечную мышцу…

- Шевелитесь…

- Он уходит…

-  уходит…

-  уходит…

Вой нарастает, ширится, деформируется

В полной тишине медленно и размеренно накатываются на берег песка тяжелые маслянистые волны.

Шлепанье ног и плеск воды.

Художник: Мы мертвые. И море мертвое. И вода в нем тяжелая будто грехи наши.

Федор Михайлович: Вода? Вода соленая и слизкая. Будто по лону идешь?

Художник: Лону?

Проводник: Да уж… это точно… Женское лоно…. тепло, сыро, склизко…

Федор Михайлович: Будто прожили мы свой век и теперь возвращаемся назад… к той точке, с которой начали эту дорогу в Никуда…

Голоса и шаги по воде, удаляются.

Голос: Сальвадор Фелипе Хасинто Дали и Доменеч маркиз де Пуболь. Родился 11 мая 1904 года. Скончался 23 января 1989 года.

В сценарии использованы фрагменты произведений Сальвадора Дали и Федерико Гарсиа Лорки.

2011 г.

При перепечатке данной статьи или ее цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2012 Вячеслав Карп — Зеркало сцены.

В ОГЛАВЛЕНИЕ
Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.