В. Карп. АРАП. (ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК).

Литературный сценарий аудиокомпозиции.

 Действующие лица:

Председатель, он же Мефистофель, он же Сатана, он же Сальери.

Пушкин Александр Сергеевич, он же Фауст, он же Моцарт, он же Дон Гуан.

Друг, он же Лепорелло.

Мэри, она же Мария, она же Донна Анна.

Луиза.

Священник.

Музыка.

Председатель: Пушкин. Александр Сергеевич. Бретер. Пьяница. Бабник. Для    него жизнь была всего лишь игрой. Он и со смертью играл. Доигрался. Так же  и стихи писал – играючи.

                                Гул протестующих голосов.

Пушкин: Vous me demandez mon portrait,

Вы просите у меня мой портрет,

 

Mais peint d»après nature;

Но написанный с натуры;

 

Mon cher, il sera bientot fail,

Мой милый, он быстро будет готов,

 

Quoique en miniature.

Хотя я и в миниатюре.

One il ne fut de bab llard,

Никогда не было такого болтуна,

 

Ni djcteur en Sorbonne –

Ни доктора Сорбонны –

 

Plus ennuqeux et plus braillard,

Надоедливее и крикливее,

 

Que moi – meme en personne.

Чем моя собственная особа.

Ma taille a celles des plus lonqs

Я люблю свет и его шум

 

Ne peut etre egalee;

Уединение я ненавижу;

 

I»ai le teint frais, les cheveux blounds

Мне претят ссоры и препирательства

 

Et la tete bouclee.

А отчасти и учение.

 

Vrai demon pour  l»espieglerie

Сущий бес в проказах

 

Vrai singe par sa mine

Сущая обезьяна лицом

Beaucoup et trop d»etourde rie

Много, слишком, много ветрености –

 

Ma foi, voila Poushkine.

Да, таков Пушкин.

Председатель: Ну, уж искокетничался, братец. Чай не красна девица. Шутник-с!  Всех девок в имении перепортил, из мужей, что  рогатыми сделал – роту учредить можно! Сколько девиц порчено! Сколько вина выпито! Сколько друзей продано!

Пушкин: Все призрак, суета,

                       Все дрянь и гадость;

                 Стакан и красота –

                        Вот жизни радость.

                   Любовь и вино

                   Нужны нам равно;

                   Без них человек

                   Зевал бы весь век.

                    К ним лень еще прибавлю.

                    Лень с ими заодно;

                    Любовь я с нею славлю,

                    Она мне льет вино.

Председатель: Да Бог с ним, с хрестоматийным-то глянцем. Чего ради Франсуа Вийон мог быть вором, Эрнест Хемингуэй – алкоголиком, а великий Александр Сергеевич не могли быть развратником, пьяницей и психопатом. Хороший сыр, как известно, воняет, сударь. Ваша игра, Поэт!

На последних словах Председателя, вновь нарастает гул возмущенных голосов.

Луиза: (перекрикивая шум) Я пришла к тебе против своей воли, но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка, туз выиграют тебе сряду, — но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после не играл…

Гул голосов нарастает.

Музыка.

 

Друг: Почтенный председатель! Я напомню

          О человеке, очень нам знакомом,

          О том, чьи шутки, повести смешные,

          Ответы острые и замечанья,

          Столь едкие в их важности забавной,

          Застольную беседу оживляли

          И разгоняли мрак, который ныне

          Зараза, гостья наша, насылает

          На самые блестящие умы.

          Тому два дня наш общий хохот славил

          Его рассказы; невозможно быть,

          Чтоб мы в своем веселом пированье

           Забыли…

                           Наплыв. Музыка.

Председатель: Вдали тех пропастей глубоких

                          Где в муках вечных и жестоких

                           Где слез во мраке льются реки,

                           Откуда изгнаны навеки

                           Надежда, мир, любовь и сон,

                           Где море адское клокочет,

                           Где грешника внимая стон,

                           Ужасный Сатана хохочет…

Наплыв.

Друг: …Его здесь кресла

          Стоят пустые, будто ожидая.

          Весельчака – но он  ушел уже

          В холодные подземные жилища…

          Хотя красноречивейший язык

          Не умолкал еще во прахе гроба;

          Но много нас еще живых, и нам

          Причины нет печалится. Итак,

          Я предлагаю выпить в его память

         С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,

         Как будто б был он жив.

Председатель: Он выбыл первый

                          Из круга нашего. Пускай в молчанье

                          Мы выпьем в честь его.

Друг: Да будет так!

Звон бокалов.

Музыка.

Откуда-то издалека, словно из другого мира доносятся голоса.

Пушкин: Позвольте поставить карту. Идет!

Друг: Сколько-с? Извините-с, я не разгляжу.

Пушкин: Сорок семь тысяч.

Друг: Позвольте заметить вам, что игра ваша сильна: никто более двухсот семидесяти пяти семпелем здесь еще не ставил.

Пушкин: Что же, бьете вы мою карту или нет?

Друг: Я хотел только вам доложить, что, будучи удостоен доверенности товарищей, я не могу метать, иначе, как на чистые деньги. С моей стороны, я, конечно, уверен, что довольно вашего слова, но для порядка игры и счетов прошу вас поставить деньги на карту.

Пушкин: Прошу-с.

Друг: Тройка!

Пушкин: Выиграла!

Друг: Изволите получить?

Пушкин: Сделайте одолжение.

Друг: Да будет так!

 

Звон монет.

Звон бокалов.

Застольный гул.

Председатель: Твой голос, милая, выводит звуки

                          Родимых песен с диким совершенством;

                          Спой Мэри, нам уныло и протяжно,

                          Чтоб мы потом к веселью обратились

                           Безумнее, как тот, кто от земли

                           Был отлучен каким-нибудь виденьем.

Мэри: Храни меня, мой талисман,

            Храни меня во дни гоненья,

            Во дни раскаянья, волненья:

            Ты в день печали был мне дан.

            Когда подымет океан

            Вокруг меня валы ревучи,

            Когда грозою грянут тучи –

            Храни меня, мой талисман.

Музыка.

Сатана: Любимица небес!

                 Не убегай, — я пленник твой послушный…

Мэри: Кто ты, змия? По льстивому напеву,

            По красоте, по блеску, по глазам –

            Я узнаю того, кто нашу Еву

            Привлечь успел к таинственному древу

            И там склонил несчастную к грехам.

            Ты погубил неопытную деву,

            А с нею весь адамов род и нас.

            Мы в бездне бед невольно потонули.

            Не стыдно ли?

Сатана: Попы вас обманули,

              И Еву я не погубил, а спас!

Мария: Спас! От кого?

Сатана: От бога.

Мария: Враг опасный!

Сатана: Он был влюблен…

Мария: Послушай берегись!

Сатана: Он к ней пылал…

Мария: Молчи!

Сатана: …любовью страстной,

              Она была в опасности ужасной.

Мария: Змия, ты лжешь!

Сатана: Ей-богу!

Мария: Не божись.

Сатана: Но выслушай…

              Вот жребий твой. Как ты – младая Ева

              В своем саду скромна, умна, мила,

              Но без любви в унынии цвела;

              Всегда одни, глаз-на-глаз, муж и дева

              На берегах Эдема светлых рек

              В спокойствии вели невинный век.

              Скучна была их дней однообразность.

              Ни рощи сень, ни молодость, ни праздность –

              Ничто любви не воскрешало в них;

              Рука с рукой гуляли, пили, ели,

              Зевали днем, а ночью не имели

              Ни страстных игр, ни радостей живых…

              Мне стало жаль моей прекрасной Евы;

              Решился я, создателю назло,

              Разрушить сон и юноши и девы,

              Ты слышала, как все произошло?

              Два яблока, вися на ветке дивной

              (счастливый знак, любви символ призывный),

              Открыли ей неясную мечту,

                 Проснулося неясное желанье;

               Она свою познала красоту,

                И негу чувств, и сердца трепетанье,

                И юного супруга наготу!

                Я видел их! Любви – моей науки –

                Прекрасное начало видел я,

                В глухой лесок ушла чета моя…

                Там быстро их блуждали взгляды, руки…

                Меж милых ног супруги молодой,

                Заботливый, неловкий и немой,

                Адам искал восторгов упоенья,

                Неистовым исполненный огнем,

                Он вопрошал источник наслажденья

                И, закипев душой, терялся в нем…

                Ты знаешь: бог, утехи прерывая,

                Чету мою лишил навеки рая.

                 Он их изгнал из милой стороны,

                 Где без трудов они так долго жили

                 И дни свои невинно проводили

                 В объятиях ленивой тишины.

                 Но им открыл я тайну сладострастья

                 И младости веселые права,

                 Томленье чувств, восторги, слезы счастья.

                 И поцелуй, и нежные слова.

                 Скажи теперь: ужели я предатель?

                 Ужель Адам несчастлив от меня?

                 Не думаю, но знаю только я,

                 Что с Евою остался я приятель.

Мария: Что ж? Быть может, прав лукавый,

              Слыхала я: ни почестьми, ни славой,

              Ни золотом блаженства не купить;

              Слыхала я, что надобно любить…

              Любить! Но как, зачем и что такое?..

(Быстро).  Священный сладостный обман,

                  Души волшебное светило…

                  Оно сокрылось, изменило…

                  Храни меня, мой талисман.

                  Пускай же в век сердечных ран

                  Не растравит воспоминанье.

                  Прощай, надежда, спи, желанье;

                  Храни меня, мой талисман.

Гул застолья.

Председатель: Благодарим, задумчивая Мэри.

                         Благодарим за жалобную песню!

Луиза: Не в моде

            Теперь такие песни! Но все же есть

            Еще простые души: рады таять

            От женских слез и слепо верят им.

A son amant Eqle sans resistanse

               Любовнику Аглая без сопротивления

Abait cebe – mais lui pale et perclus

              Уступила, — но он, бледный и бессильный

Se demenait – enfin n»en pouvant plus

            Выбиваясь из сил, наконец, в изнеможении

Tout essouffle tira… Sa reverence, -

              Совсем запыхавшись, удовлетворился… поклоном.

«Monsieur – Egle d»un ton plein d»arrogance,

               Ему Аглая высокомерным тоном:

Parlez, Monsieur: pourguoi done mon aspect

            «Скажите, милостивый государь, почему же мой вид

Vous glace-t-it?  M»en direz vous la cause?

            Вас леденит? Не объясните ли, причину?

Est-ce legout?».  Mon dieu, c»est autre chose. –

              Отвращение?» — «Боже мой, не то» -

«Exces d»amour?». «Mon, exces de respect».

            «Излишек любви?» — «Нет, излишек уважения».

Стук колес. Смех. Бой часов.

Председатель: Послушайте: я слышу стук колес!

                         Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,

                         По языку, судя, мужское сердце.

                         Но так-то – нежного слабей жестокий,

                         И страх живет в душе, страстьми томимой!

Луиза: Ужасный демон

            Приснился мне: весь черный, белоглазый…

            Он звал меня в тележку. В ней

            Лежали мертвые – и лепетали

            Ужасную, неведомую речь…

            Скажите мне: во сне ли это было?

            Проехала ль телега.

Друг: Ну, Луиза,

          Развеселись – хоть улица вся наша

              Безмолвное убежище от смерти,

              Приют пиров, ничем невозмутимых,

              Но знаешь, эта черная телега

              Имеет право всюду разъезжать.

Луиза: Не дай мне бог сойти с ума.

            Нет, легче посох и сума;

            Нет, легче труд и глад.

            Не то, чтоб разумом моим

            Я дорожил, не то, чтоб с ним

            Расстаться был не рад:

            Когда б оставили меня

            На воле, как бы резво я

            Пустился в темный лес!

            Я пел бы в пламенном бреду,

            Я забывался бы в чаду

            Нестройных, чудных грез.

             И я б заслушивался волн,

             И я глядел бы, счастья полн,

             В пустые небеса;

             И силен, волен был бы я,

             Как вихрь, роющий поля,

             Ломающий леса.

              Да вот беда: сойди с ума,

              И страшен будешь как чума,

              Как раз тебя запрут.

              Посадят на цепь дурака

              И сквозь решетку как зверька

              Дразнить тебя придут.

              А ночью слышать буду я

              Не голос яркий соловья,

              Не шум глухой дубрав –

              А крик товарищей моих,

              Да брань смотрителей ночных.

              Да визг. Да звон оков.

Пушкин: Не дай мне бог сойти с ума… Прадед мой Александр Петрович, умер весьма молод в припадке сумасшествия зарезав свою жену, находившуюся в родах. Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму, за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем ее сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе… Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр… Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами. Он умер философом… на девяносто третьем году своей жизни. Написал было свои записки на французском языке. Но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь… Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развелся и принудил ее постричься в Тихвинском монастыре, а дочь ее Поликлену… никогда не пускал себе на глаза. Вторая жена его Хрестина-Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле  оберкомендантом и родила ему множество черных детей обоего пола… Прабабушка говорила: «Шорн шорт, делат мне шорны репят и дает им шертовск имя…». Дед мой служил во флоте и женился на Марье Алексеевне Пушкиной… И сей брак был несчастлив. Ревность жены и непостоянство мужа были причиною неудовольствий и ссор, которые кончились разводом. Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекли его в удивительные заблуждения. Он женился на другой жене, предоставив фальшивое свидетельство о смерти первой… не дай мне бог сойти…

Застольный гул.

Музыка.

Председатель: Ты, верно, чем-нибудь расстроен?

Обед хороший, славное вино,

А ты молчишь и хмуришься.

Пушкин: Признаться,

Мой Requiem меня тревожит.

Сальери: А!

Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?

Моцарт: Давно, недели три. Но странный случай…

Не сказывал тебе я?

Сальери: Нет.

Моцарт: Так слушай.

Недели три тому, пришел я поздно

Домой. Сказали мне, что заходил

За мною кто-то. Отчего – не знаю,

Всю ночь я думал: кто бы это был?

И что ему во мне? Назавтра тот же

Зашел и не застал  опять меня.

На третий день играл я на полу

С моим мальчишкой. Кликнули меня;

Я вышел. Человек, одетый в черном,

Учтиво поклонившись, заказал

Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас

И  стал писать – и с той поры за мною

Не приходил мой черный человек;

А я и рад: мне было б жаль расстаться

С моей работой, хоть совсем готов

Уж  Requiem. Но между тем я…

Сальери: Что?

Моцарт: Мне совестно признаться в этом…

Сальери: В чем же?

Моцарт: Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду

Как тень он гонится. Вот и теперь

Мне кажется, он с нами сам-третий

Сидит.

Сальери: И, полно! Что за страх ребячий?

Рассей, пустую душу. Бомарше

Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,

Как мысли черные к тебе придут,

Откупори шампанского бутылку

Иль перечти «Женитьбу Фигаро».

Моцарт: Да! Бомарше ведь был тебе приятель;

Ты для него «Тарара» сочинил,

Вещь славную. Там есть один мотив…

Я все твержу его, когда я счастлив…

Ла ла ла ла… Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил?

Сальери: Не думаю: он слишком был смешон

Для ремесла такого.

Моцарт: Он же гений,

Как ты да я. А гений и злодейство

Две вещи несовместные. Не правда ль?

Сальери: Ты думаешь?

Голоса: — Гимн в честь чумы!

- Послушаем его!

- Гимн в честь чумы!

- Прекрасно!

-  Bravo!  Bravo !

Звон бокалов.

Музыка.

Откуда-то издалека, словно из другого мира доносятся иные голоса.

Пушкин: Ставлю девяносто четыре тысячи!

Друг: Ваша карта!

Пушкин: Семерка!

Друг: Изволите получить?

Пушкин: Сделайте одолжение.

 

Звон золота.

Звон бокалов.

Гул голосов.

Голоса:  — Гимн в честь чумы!

- Послушаем его!

- Гимн в честь чумы!

- Bravo!  Bravo!

Председатель: Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой…

Что делать нам? И чем помочь?

 

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья –

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

 

Итак, — хвала тебе Чума!

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И девы-розы пьем дыханье –

Быть может … полное Чумы!

Друг: Хоть тяжело подчас в ней бремя,

Телега на ходу легка;

Ямщик лихой, седое время,

Везет, не слезет с облучка.

 

С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать

И, презирая лень и негу,

Кричим: пошел! Ебена мать!

 

Но в полдень нет уж той отваги;

Порастрясло нас; нам страшней

И косогоры и овраги;

Кричим: полегче, дуралей!

 

Катит по-прежнему телега;

Под вечер мы привыкли к ней

И дремля, едем до ночлега

А время гонит лошадей.

 

Гул застолья отдаляется.

Музыка.

Мэри: Ну? Что? Чего вы требуете?

Пушкин: Смерти.

О пусть умру сейчас у ваших ног,

Пусть бедный прах мой здесь же похоронят

Не подле праха, милого для вас,

Не тут – не близко – дале где-нибудь,

Там – у дверей – у самого порога,

Чтоб камня моего могли коснуться

Вы легкою ногою или одеждой,

Когда сюда, на этот гордый гроб

Пойдете кудри наклонять и плакать.

Донна Анна: Подите прочь – вы человек опасный.

Дон Гуан: Опасный! Чем?

Донна Анна: Я слушать вас боюсь.

Дон Гуан: Я замолчу; лишь не гоните прочь

Того, кому ваш вид одна отрада.

Я не питаю дерзостных надежд,

Я ничего не требую, но видеть

Вас должен я, когда уже на жизнь

Я осужден.

Донна Анна: Подите – здесь не место

Таким речам, таким безумствам. Завтра

Ко мне придите. Если вы клянетесь

Хранить ко мне такое ж уваженье,

Я вас приму; но вечером, позднее, -

Я никого не вижу с той поры,

Как овдовела…

Подите ж прочь.

Дон Гуан: Еще одну минуту.

Донна Анна: Нет, видно, мне уйти… к тому же моленье

Мне в ум нейдет. Вы развлекли меня

Речами светскими; от них уж ухо

Мое давно, давно отвыкло. – Завтра

Я вас приму.

Дон Гуан: Еще не смею верить,

Не смею счастью моему предаться…

Я завтра вас увижу! – и не здесь

И не украдкою!

Донна Анна: Да, завтра, завтра.

Звук шагов. Хлопнула дверь.

Дон Гуан: Лепорелло!

Друг: Что вам угодно?

Дон Гуан: Милый Лепорелло!

Я счастлив!.. «Завтра – вечером, позднее…»

Мой Лепорелло, завтра приготовь…

Я счастлив, как ребенок!

Лепорелло: С Донной Анной

Вы говорили? Может быть, она

Сказала вам два ласковые слова

Или ее благословили вы.

Дон Гуан: Нет, Лепорелло, нет! Она свиданье,

Свиданье мне назначила!

Лепорелло: Неужто!

О вдовы, все вы таковы.

Дон Гуан: Я счастлив!

Я петь готов, я рад весь мир обнять.

Лепарелло: А командор? Что скажет он об этом?

Дон Гуан: Ты думаешь, он станет ревновать?

Уж верно нет; он человек разумный

И, верно, присмирел с тех пор, как умер.

Лепорелло: Нет; посмотрите на его статую.

Дон Гуан: Что ж?

Лепорелло: Кажется, на вас она глядит

И сердится.

Дон Гуан: К кастрату раз пришел скрипач,

Он был босяк, а тот богач.

«Смотри, -  сказал певец без муди,

Мои алмазы, изумруды –

Я их от скуки разбирал.

А! Кстати, брат, — он продолжал –

Когда тебе бывает скучно,

Ты что творишь, сказать прошу».

В ответ бедняга равнодушно:

- Я? Я в мудях себя чешу.

Пауза.

Ступай же, Лепорелло,

Проси ее пожаловать ко мне –

Нет, не ко мне – а к Донне Анне, завтра.

Лепорелло: Статую в гости звать? Зачем?

Дон Гуан: Уж верно

Не для того, чтоб с нею говорить –

Проси статую завтра к Донне Анне

Прийти попозже вечером и стать

У двери на часах.

Лепорелло: Охота вам

Шутить, и с кем!

Дон Гуан: Ступай же.

Лепорелло: Но…

Дон Гуан: Ступай.

Лепорелло: Преславная, прекрасная статуя!

Мой барин Дон Гуан покорно просит

Пожаловать… Ей-богу, не могу,

Мне страшно.

Дон Гуан: Трус! Вот я тебя!..

Лепорелло: Позвольте.

Мой барин Дон Гуан вас просит завтра

Прийти попозже в дом супруги вашей

И стать у двери…

Удар колокола.

Лепорелло: Ай!

Дон Гуан: Что там?

Лепорелло: Ай, ай… Умру… Статуя…

Дон Гуан: Какой ты вздор несешь!

Лепорелло: Подите сами.

Дон Гуан:  Ну смотри ж, бездельник.

(Статуе).

Я, командор, прошу тебя прийти

К твоей вдове, где завтра буду я,

И стать на стороже в дверях. Что? Будешь?

Удар колокола.

Дон Гуан: О боже!

Удар колокола.

Музыка.

Священник: Безбожный пир, безбожные безумцы!

Вы пиршеством и песнями разврата

Ругаетесь над мрачной тишиной,

Повсюду смертию распространенной!

Средь ужаса плачевных похорон,

Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,

А ваши ненавистные восторги

Смущают тишину гробов – и землю

Над мертвыми телами потрясают!

Когда бы стариков и жен моленья

Не освятили общей, смертной ямы, -

Подумать мог бы я, что нынче бесы

Погибший дух безбожника терзают

И в тьму кромешную тащат со смехом.

Председатель: Зачем приходишь ты

Меня тревожить? Не могу, не должен

Я за тобой идти: я здесь удержан

Отчаяньем, воспоминаньем страшным,

Сознаньем беззаконья моего,

И ужасом той мертвой пустоты,

Которую в моем дому встречаю, -

И новостью сих бешенных веселий,

Я благодатным ядом этой чаши,

И ласками (прости меня, господь) –

Погибшего, но милого созданья…

Отселе – поздно – слышу голос твой,

Меня зовущий, — признаю усилья

Меня спасти… старик, иди же с миром;

Но проклят будь, кто за тобой пойдет!

Голоса:  — Bravo! Bravo!

- Достойный председатель!

- Вот проповедь тебе!

- Пошел!

- Пошел!

Звон бокалов.

Музыка.

 

Наплывом из другого мира доносятся голоса.

Пушкин: Ставлю все!

Друг: Принято!

Пушкин: Туз выиграл.

Друг: Туз? Дама. Дама ваша убита.

Пушкин: Дама? Пиковая дама… Старуха!

Луиза: Старуха?

Колокол.

Музыка.

Шум волн.

Пушкин: Мне скучно, бес.

Председатель: Что делать, Фауст?

Таков вам положен предел,

Его ж никто не приступает.

Вся тварь разумная скучает:

Иной от лени, тот от дел;

Кто верит, кто утратил веру;

Тот насладиться не успел,

Тот насладился через меру,

И всяк зевает да живет –

И всех вас гроб, зевая, ждет.

Зевай и ты.

Фауст: Сухая шутка!

Найди мне способ как-нибудь

Рассеяться.

Мефистофель: Доволен будь

Ты доказательством рассудка.

В своем альбоме запиши:

Fastidium est quies – скука

Отдохновение души,

Я психолог… о, вот наука!

Скажи, когда б ты не скучал?

Подумай, поищи. Тогда ли,

Как над Вергилием дремал,

А розги ум твой возбуждали?

Тогда ль, как розами венчал

Ты благосклонных дев веселья

И в буйстве шумном посвящал

Им пыл вечернего похмелья?

Тогда ль, как погрузился ты

В великодушные мечты,

В пучину темную науки?

Но, помнится, тогда от скуки

Как арлекина, из огня

Ты вызвал, наконец, меня.

Я мелким бесом извивался,

Развеселить тебя старался,

Возил и к ведьмам и к духам,

И что же? Все по пустякам.

Желал ты славы – и добился,

Хотел влюбиться и влюбился.

Ты с жизни взял возможну дань,

А был ли счастлив?

Фауст: Перестань,

Не растравляй мне язвы тайной.

В глубоком знанье жизни нет. –

Я проклял знаний ложный свет,

А слава… луч ее случайный

Неуловим. Мирская честь

Бессмысленна, как сон… Но есть

Прямое благо: сочетанье

Двух душ…

Мефистофель: И первое свиданье,

Не правда ль? Но нельзя ль узнать,

Кого изволишь поминать,

Не Гретхен ли?

Фауст: О сон чудесный!

О пламя чистое любви!

Там,  там – где тень, где шум древесный,

Где сладко – звонкие струи –

Там, на груди ее прелестной

Покоя томную главу

Я счастлив был…

Мефистофель: Творец небесный!

Ты бредишь, Фауст. Наяву!

Услужливым воспоминаньем

Себя обманываешь ты.

Не я ль тебе своим стараньем

Доставил чудо красоты?

И в час полуночи глубокой

С тобою свел ее тогда

Плодами своего труда

Я забавлялся одинокий,

Как вы вдвоем – все помню я.

Когда красавица твоя

Была в восторге, в упоенье,

Ты беспокойною душой

Уж погружался в размышленье

(А доказали мы с тобой.

Что размышленье – скуки семя).

А знаешь ли, философ мой,

Что думал ты в такое время,

Когда не думает никто?

Сказать ли?

Фауст: Говори. Ну, что?

Мефистофель: Ты думал, агнец мой послушный!

Как жадно я  тебя желал!

Как хитро в деве простодушной

Я грезы сердца возмущал!

Любви невольной, бескорыстной

Невинно предалась она…

Что ж грудь моя теперь полна

Тоской и скукой ненавистной?..

На жертву прихоти моей

Гляжу, упившись наслажденьем.

С неодолимым отвращеньем:

Так безрасчетный дуралей,

Вотще решась на злое дело.

Зарезав нищего в лесу,

Бранит обобранное тело;

Так на продажную красу,

Насытясь ею торопливо,

Разврат косится боязливо…

Потом из этого всего

Одно ты вывел заключенье…

Фауст: Скройся, адское творенье!..

Беги от взора моего!

Мефистофель: Изволь. Задай лишь мне задачу:

Без дела, знаешь, от тебя

Не смею отлучатся я –

Я даром времени не трачу.

Фауст: Что там белеет? Говори.

Мефистофель: Корабль испанский трехмачтовый,

Пристать в Голландию готовый:

На нем мерзавцев сотни три,

Две обезьяны, бочки злата.

Да груз богатый шоколата,

Да модная болезнь: она

Недавно вам подарена.

Фауст: Все утопить.

Мефистофель: Сейчас.

Бьет колокол.

PS. Ни в коей мере не берусь нагло утверждать что эта пьеса принадлежит мне. Скорее уж Александру Сергеевичу Пушкину. Те отдельные реплики, которые принадлежат моему перу, лично мне кажутся совершенно убогими по сравнению с золотом пушкинского стиха. Просто я попытался рассказать о Великом Поэте его же словами. Ах, да… композиция. Наверно кто-то и ее сочтет наглостью, но только ведь и великие «Маленькие трагедии» ставшие основой «Арапа» тоже ведь не совсем принадлежат Пушкину – это скажем так несколько вольный перевод (или гениальный плагиат) произведений английского поэта Корнуолла Барри.

1998 г.

 

При перепечатке данной статьи или ее цитировании ссылка на первоисточник обязательна: Копирайт © 2012 Вячеслав Карп — Зеркало сцены.

В ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.